У каждого айсберга, как известно, существует две части — надводная и подводная. Надводную часть «айсберга», о котором сегодня ведем мы речь, Донну Саммер, даже и спустя тридцать с лишним лет после начала этой истории, знают почти все. О подводной же известно очень немногим.

Михаил Зуев — Записки Меломана
Эпизод 23

Тандемия.
Hansjörg (Giorgio) Moroder & LaDonna Adrian Gaines (Donna Summer)

А вот вам и весь айсберг целиком. Присмотритесь к его подводной части.

Моя персональная история знакомства с тандемом Саммер — Мородер началась в 1978 году с этой сборной пластинки, выпущенной болгарским «Балкантоном» и огромным тиражом продававшейся в Советском Союзе. Это был тот самый редкий случай, когда хорошую пластинку можно было купить в магазине по вполне официальной цене в три советских рубля.

Ее вторую сторону замыкала композиция Донны Саммер I Feel Love.

Ничего подобного я раньше никогда не слышал — напомню, шел 1978 год, и синтезаторная музыка в СССР практически не встречалась. До дешевой электронной поделки рижан «Зодиак» оставалось еще два года, а с внешнего рынка изредка проскакивали Жан Мишель Жарр да Дидье Маруани с группой «Space» (об этих двоих у меня обязательно будет специальный выпуск «Записок Меломана»).

Композиция же Донны Саммер «Love to Love You Baby», записанная еще в 1975-м, уже тогда была грандиозным международным хитом, а также широко гуляла по просторам нашей одной шестой части суши. Но до меня она дошла на магнитной бобине, и если имя исполнительницы на картонной коробке еще было написано, то уж имя композитора оказалось мне совершенно точно недоступно. А композитором и продюсером «I Feel Love» и «Love to Love You Baby» был «некто» Дж. Мородер.

Значительно позже, году так в 1985-м, по отечественному телевидению передавали какой-то сборный концерт, замыкала его Алла Пугачева. Перед началом выступления ее аккомпанирующая группа «Рецитал» вдруг ни с того ни с сего стала играть какую-то инструментальную вещь, пробирающую до мурашек по коже — электронный звук, объемный мощный бас, класснейшая мелодия. Хотя я и не был музыкальным знатоком, но даже мне было понятно, что звучащее творение не принадлежит «Рециталу» или Ал-Борисне — по сравнению с их совковым репертуаром это был реально Продукт с большой буквы.

Я стал копать-выяснять, что бы это могло быть — и докопался. То была главная тема из фильма «Flashdance». Ее потом так затаскали по всяким роликам и рекламам, что вряд ли вы могли ее не слышать хотя бы однажды. «Рецитал» просто с большим уважением «снял» эту вещь один в один. А ее автором был, как вам теперь совсем несложно (но отнюдь не мне тогда — у меня с полгода ушло на поиск концов) догадаться, все тот же «некто» Дж. Мородер.

Так кто же он, этот таинственный «некто»?

Хансйорг Мородер родился 26 апреля 1940 года в Италии. Сей замечательный факт означает, что всего через пару недель он отметит ни много ни мало, а 70-летний юбилей. Это я к тому, что было бы заблуждением думать, что диско-хиты 70-х, завоевавшие мир, создавались молодыми людьми — отнюдь, там работали очень зрелые и уже очень профессиональные продюсеры. О Франке Фариане мы уже слово замолвили, а о Хансйорге Мородере, быстро понявшем, что с таким тяжелым для написания и произношения имечком далеко не уйдешь, и быстро переименовавшим себя в Джорджио, у нас речь сегодня.

Если коротко — это безмерно талантливый и безмерно циничный человек, создавший феномен Донны Саммер и несколькими годами позже конкретно получивший от этого феномена по шапке. Воистину, не делай добра, не получишь зла.

Но — давайте обо всем по порядку. Понятно, что самая лучшая речь — прямая. Вот я и предоставлю слово ему самому. Перевод — мой.

***

Электрические мечты
(интервью 2002 года)

Vince Aletti

Он спустил с поводка диско в застигнутый врасплох мир и навсегда изменил мир электронной музыки. Почему все любят любить (love to love — аллюзия на название его самой известной песни — прим. перев.) маэстро евродиско Джорджио Мородера.

— Вы делали музыку за много лет до вашего успеха с Донной Саммер. Какой была ваша «ранняя» музыка? На что она была похожа?

— Я начал работать в Берлине, а затем переехал обратно в Италию — дело в том, что я родом из долины Вал Гардена в Доломитовых Альпах. А чуть позже я снова переехал — на этот раз в Мюнхен, потому что этот город был ближе всего к моему дому в Италии.

Хотя я начинал в Италии, а затем работал в Европе, я всегда создавал музыку на стихи, написанные по-английски. Мой первый большой хит в Германии был ремейком американского хита Mendocino, исполненного Sir Douglas Quintet. А в 1972-м я записал по-английски Son of My Father, ставшую моим первым заметным хитом в США.

Я пел в ней под жестко акцентированный ритм — конечно, это пока еще не было диско, но определенно это была песня, под которую можно было хорошо танцевать. Когда я жил сначала в Берлине, а затем в Мюнхене, там уже было огромное множество дискотек — и это было до того, как дискотеки стали популярны в Штатах. Я участвовал во множестве дискотечных шоу. Поскольку у меня не получалось петь баллады, то я решил делать песни с быстрым ритмом.

Но я был совершенно не в курсе того, что творилось в дискотечной жизни Америки в те дни. Я слышал песни «раннего диско» вроде Rock The Boat (Hues Corporation), но на этом моя информация об американском диско и исчерпывалась. Я даже подумывал о том, чтобы сделать кавер на Rock The Boat в Германии.

— Так когда же вы решили обратиться к диско-стилю? И кто оказал на вас наибольшее влияние — Barry White? Kraftwerk? MFSB? Silver Convention?

— Безусловно, самым заметным явлением в европейском диско были Silver Convention, они появились на полгода раньше Донны Саммер. Ее песня Love to Love You Baby, конечно же, не была шуткой, но мы никак не могли ожидать, что ее постигнет настолько большой успех. Кстати, такая же история приключилась и с Silver Convention — их хит Save Me поначалу был запущен в ротацию как запись с B-стороны сорокапятки: продюсеры Майкл Кюнце и Сильвестр Ливэй записали четыре или пять песен для альбома, а потом отложили их и просто добавили слова.

В обоих случаях — что у меня, что у них — никакого особого успеха для этих записей не планировалось.

— Когда вы делали Love to Love You Baby с Донной Саммер — что это было: полный отказ от того, что вы делали раньше, или просто эволюция?

— На самом деле, это было сочетанием того и другого. Как часто бывает, песня получилась совсем не такой, какой мы ее видели и слышали в самом начале, когда она была лишь идеей. Однажды я сказал Донне, что было бы неплохо, если бы она сочинила какой-нибудь текст для «сексуальной» песни и отдала его мне. А через месяц она принесла слова для «Love to Love». У меня тогда была студия в Мюнхене, она называлась «Musicland» — там я и записал демо для этой песни, причем пел я сам.

Однако когда мы прослушали демо-трек, оказалось, что для голоса Донны Саммер аранжировка не подходит, и нам пришлось полностью переделать всю запись. Мы договорились с Донной, что она лишь запишет это второе демо, а я найду исполнителя для окончательного варианта. Она записала вариант длиной в 3 мин 50 сек, и я отвез бобину на MIDEM в Канны, где она внезапно всем очень понравилась. Перед тем как ехать на MIDEM, я это точно помню, я сказал Донне: у нас определенно может получиться хит.

У нас с ней уже до этого было два хита, один из которых назывался The Hostage (Заложник) — он очень хорошо пошел в Голландии, Бельгии и некоторых других европейских странах. Мы ожидали, что песня станет большим хитом и в Германии, но тут в дело вмешались реальные террористы, захватившие заложников практически одновременно с началом ротации песни в Германии — и все радиостанции отказались ее крутить.

— Был ли для вас сюрпризом международный успех Love to Love You Baby?

— И да, и нет. Я практически каждый год ездил на MIDEM, и иногда на мою продукцию были положительные отзывы. Но в случае с Love to Love You Baby реакция была такой мощной, что мы сразу поняли — у нас есть «нечто». И когда мой издатель отдал ее Нилу Богарту, шефу Casablanca Records, то он ее немедленно взял. Для меня это было большим сюрпризом, потому что раньше он отказывался от всех записей, что мы ему предлагали.

— А было ли в Love to Love You Baby заметным влияние американской музыки?

— Да не особо. Немного повлияла песня из Европы, Je T’Aime, ее написал Серж Гинсбур. Чуть позже, мы с Донной сделали на нее клубный кавер.

— Каковы были ваши первые впечатления от Нила Богарта и его Casablanca Records? Теперь, спустя столько лет, можно сказать, что не было особым секретом — компания пользовалась дурной репутацией за царившие внутри нравы.

— Свое дело они делали очень качественно. Перед тем как начать работать с ними, я снял в Лос-Анжелесе квартиру, чтобы было где жить. До этого мы делали наши записи в основном в Европе — там я работал с Донной Саммер и Робертой Келли и Munich Machine.

А в Европе в то время не было вообще никаких наркотиков, и мы были совершенно — асболютно — «не в теме». Когда я приехал в Калифорнию в офис Casablanca, чтобы встретиться с Нилом, я сразу почувствовал, что там происходит что-то странное, но не сразу понял, что именно. Позже мне люди говорили, что это нужно видеть своими глазами — например, как вдупель обдолбаная секретарша слоняется по офису с подносом кокаина, и предлагает нюхнуть каждому ей встреченному на пути. Я думаю, Нил умело эти дела прятал от посторонних глаз. Скорее всего, ему не хотелось, чтобы я был в курсе таких дел, творящихся в его студии.

— Вы это говорите таким тоном, будто вы сами и не жили никогда в дискотечном стиле.

— Я, наверное, один из тех немногих продюсеров диско-музыки, кто никогда особо не ходил по дискотекам. Разве что однажды, еще в Мюнхене, когда там открылась новая дискотека, и я некоторое время посещал ее для того, чтобы снимать девочек и снабжать ди-джеев лентами с моими новыми песнями, дабы понять реакцию на них. Я забредал туда не чаще одного или двух раз в неделю, но и этот период продолжался очень недолго.

Европейские дискотеки мало что значили для меня. Там крутили отличную танцевальную музыку, и там было совсем мало «колес» и «веществ», по крайней мере, я помню это так. Дела с этими штучками обстояли совсем не так, как в США. Когда я попал в Штатах в клуб «Studio 54», я подумал: ух, и нифига ж себе дискотечища! Туда можно было ходить каждый вечер, и каждый вечер был настоящим событием. Ничего подобного в Мюнхене нигде не было.

— Вы так и не женились за все эти «дискотечные» года?

— Ну да. Я женился в первый и единственный раз 12 лет назад, когда мне стукнуло 50; моему сыну сейчас 13. Я очень разумно поступил, не женясь до той поры. Сейчас я счастлив.

— Хотя диско всегда рассматривали как музыку свободного духа, музыку для хорошего времяпровождения, с какого-то момента стало обычным отзываться о ней как о декадентском и гедонистическом явлении. Как вы думаете, почему стала возможной такая мощная отрицательная реакция на «феномен диско»?

— Когда это накатило, я был в Европе. Людям не то, что не нравилась диско-музыка — их просто достал образ жизни, который с этой музыкой был связан — все эти обдолбаные бесцельно слоняющиеся полуголые ребята. Донна в это время перешла с Casablanca Records на Geffen Records. Она была совершенно религиозной особой, а Дэвид Геффен — он был абсолютным пидором, и они до одури ненавидели друг друга. Я в то время как-то отстранился от всего этого, и стал делать музыку для фильмов.

Моей главной проблемой было не то, что успех диско-музыки стал угасать, а то, что Донна Саммер пошла куда-то не туда. Прежде всего, она так вляпалась в эту религию, что у нее начались проблемы в отношениях — сначала с Нилом Богартом, потом — с Дэвидом Геффеном. И это меня очень сильно беспокоило, потому что я стал терять свою ведущую исполнительницу. Может быть, мне следовало еще до того попытаться «извлечь» ее из объятий танцевальной музыки.

Ну, например, когда мы делали песню Hot Stuff, мы попытались дать в ней больше рокового звучания. И, как мне теперь понятно, нам следовало поступать так и в дальнейшем, с другими новыми вещами. Ведь все знали, что диско не может и не будет жить вечно.

— Смерть диско на излете 80-х — именно она заставила вас сменить направление, или такие мысли были в вашей голове и без этого?

— Я пошел другим путем в 1978 году, когда записал саундтрек к фильму Midnight Express, и двинулся дальше в новом направлении в работе с Blondie, сделав для них хит Call Me.

Конечно же, Call Me безусловно содержит в себе танцевальные элементы, но это новый шаг во что-то большее, во что-то новое. Понятно, что мне бы хотелось, чтобы танцевальная диско-музыка жила вечно, но я не особо расстраиваюсь теперь, что этого не произошло.

— Диско — оно было хорошо для вас?

— Определенно, да — ведь я заработал на нем кучу денег. Как раз в тот момент, когда я писал I Feel Love, ставшую грандиозным хитом, особенно в Европе, Алан Паркер искал именно такой вид звука для своего фильма Midnight Express, и именно за этот фильм я получил свой первый «Оскар». Таким образом, композиция I Feel Love стала моим пропуском в кинематографический музыкальный бизнес.

Я не знаю больше ни одного парня с поп-музыкальной сцены, кто так бы прорвался в киношный музыкальный бизнес, как это удалось мне. Мне невероятно повезло, поскольку теперь у меня были сразу две профессии: одна — продюсера популярной музыки, другая — композитора музыки для кинофильмов. А иногда я их совмещаю, например, как в фильме American Gigolo, где я создал как все музыкальные темы, так и все песни.

— Оглядываясь назад, каков был ваш самый лучший и самый худший опыт в эпоху диско?

— Одна из самых больших неприятностей — конечно, это когда Донна ушла в религию. «Я не буду петь о том, я не буду петь об этом…» При том что самого большого успеха она достигла в сексуальных песнях, она внезапно заявила, что больше никогда не будет исполнять таких песен, и настаивает на том, чтобы на ее альбоме была песня об Иисусе.

А самая большая радость — так это тогда, когда Love To Love стала номером один. Словно целый новый мир открылся для меня в одно мгновение.

Оригинал интервью на английском лежит тут

***

Судя по тем его интервью, которые я прочел, прежде чем выбрать какое-то одно для перевода и публикации, Джорджио — человек очень деликатный. Донна не «ушла в религию», она вляпалась в секту. Еще в 1979 году, в возрасте 29 лет, Донна стояла на подоконнике многоэтажного дома, откуда ее с матом и тумаками стащила ее собственная домработница, случайно зашедшая в комнату и ставшая свидетельницей всего этого кошмара.

Так или иначе, но тандем Донна Саммер — Джорджио Мородер быстро дал трещину, причем на самом пике славы, и впоследствии быстро сошел «на нет».

Кстати, у Мородера есть одно очень интересное гораздо более раннее интервью, датированное 1978 годом, где он весьма подробно, со знанием дела, рассуждает о музыкальной кухне феномена «диско». Я не стал его переводить, но внимания оно определенно достойно — внимания тех, кому интересно, откуда диско взялось и как его делали.

В период «после Донны» Мородер отнюдь не сидел сложа руки. В его послужном списке ни много ни мало — три «Оскара», три «Грэмми», пять номинаций на «Золотой Глобус» и четыре этих самых реально полученных «Глобуса».

Одно из последних событий, в которых он засветился — создание официальной мелодии для Олимпиады-2008 в Пекине. Вот он, кстати, и сам в ролике снялся — посмотрите на этого импозантного седого мужчину в красном шарфике :)

А тут он с женой на олимпийской прессухе.

Хобби г-на Мородера — автомобильный дизайн. Знаменитая «Cizeta Moroder» — понятно, кем эта машина разработана.

Подробнее о ней можно прочитать здесь.

А что же Донна Саммер? А ничего. Потухла потихоньку. Выпустила несколько невнятных альбомов — тем и ограничилась. Правда, в 2008-м случился у нее камбэк с альбомом «Crayons», четвертая дорожка которого была озаглавлена «The Queen Is Back».

Только уж лучше бы она этого не делала. На фоне того, что было когда-то сработано в тандеме с Джорджио Мородером, альбом звучит дешевой поделкой.

Истории разных Карабасов-Барабасов и Мальвин-Буратин зачастую очень похожи друг на друга. Сначала Карабасы придумывают, учат, раскручивают Мальвин и Буратин, потом те желают самостоятельности и уходят. Часто в никуда.

Вот я и думаю: а разве Карабас-Барабас — это плохо?

Услышимся :)