Чуть помедленнее, кони…

Виталий Викторович Морозов,
учитель второй категории,
Лауреат конкурса «Учитель года»-2008
в номинации «Педагогический Дебют»,
школа № 1065, Москва

Этот 27-летний настоящий мужик сегодня погиб, спасая на Азовском море тонущих детей.

Я вырос на Азовском море. Я из тех, кто каждый год с мая по сентябрь в начале 70-х — не вылезал из этого моря.

И я хорошо помню, как за детьми на воде ВСЕГДА наблюдали взрослые.

Я помню, как в начале каждого купального сезона С ВОДОЛАЗАМИ обследовали пляжи, изучая рельеф дна — не случилось ли за год чего?

И спасатели на всех пляжах, где было разрешено купание — были ВСЕГДА.

Я не припомню такой трагедии на Азове, как та, что случилась сегодня.

Скорбный день.

Илья Ильф, Евгений Петров

«Одноэтажная Америка»

1935 год

Ronnie James Dio (born Ronald James Padavona; July 10, 1942 – May 16, 2010)

Михаил Зуев — Записки Меломана
Эпизод 27

Больше чем песня. «Журавли».
Ян Абрамович Френкель,
Расул Гамзатович Гамзатов,
Наум Исаевич Рамбах (Гребнев),
Марк Наумович Нейман (Бернес)

Ян Френкель

Расул Гамзатов

Наум Гребнев

Марк Бернес

История песни «Журавли» берет свое начало с 1968 года. Тогда известный артист Марк Бернес, будучи уже тяжело больным, наткнулся в журнале «Новый мир» на стихотворение Расула Гамзатова, посвященное двум погибшим на войне братьям.

Мне кажется порою, что джигиты,
С кровавых не пришедшие полей,
В могилах братских не были зарыты,
А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса?

Сегодня, предвечернею порою,
Я вижу, как в тумане журавли
Летят своим определенным строем,
Как по полям людьми они брели.

Они летят, свершают путь свой длинный
И выкликают чьи-то имена.
Не потому ли с кличем журавлиным
От века речь аварская сходна?

Летит, летит по небу клин усталый —
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый —
Быть может, это место для меня!

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.

Значительно переработав стихотворение при посредстве автора и переводчика Наума Гребнева, Марк Бернес посоветовал сократить количество строк (из 24 строк было оставлено 16).

Как опытный и чуткий артист, он прочувствовал, что краткость песни усилит ее эмоциональное воздействие. Затем прочитал стихотворение «Журавли» Яну Френкелю, попросил написать к нему музыку. Вникая в поэтические строки, композитор Френкель окунулся в свои воспоминания: довоенное детство, начало войны, эвакуация, фронт, ранение и послевоенные годы. Ян Френкель очень любил и ценил поэзию Расула Гамзатова, считая его великим поэтом и светлым мудрецом.

В своем последнем интервью Расул Гамзатов рассказывал об истории стихотворения «Журавли»:

«Каждое литературное произведение, тем более выстраданное автором, имеет свою историю, и стихотворение «Журавли» в этом плане тоже не исключение. В то не близкое уже время я находился в Японии и увидел в Хиросиме памятник белым журавлям. У японцев есть такое поверье, если больной человек вырежет из бумаги тысячу фигурок журавлей, то он выздоровеет.

Мне рассказали, что в Хиросиме умерла девочка, ставшая жертвой последствий ядерной бомбардировки, но она не успела довести количество бумажных журавлей до тысячи. Я был потрясен этой смертью. И тут советский дипломат вручил мне телеграмму, в которой сообщалось о кончине моей матери. Я вылетел в Москву и в самолете, думая о матери, вспомнил и умершего отца, и погибших на войне братьев. Но та хиросимская девочка с бумажными журавликами не уходила из памяти. Так было написано это стихотворение.

Но когда песня была уже готова, появились ярые противники с партийно-атеистическими понятиями, которые утверждали, что песня звучит как церковная молитва, и ее могут использовать в пропагандистских целях. Вопрос решался на уровне высшего политического руководства, и лишь только благодаря поддержке Л.И. Брежнева песня была принята. В песне «Журавли» нет различий по национальности и партийности, эта песня реквием по усопшим. Таковой она и останется».

«Журавли» стали последней песней Марка Бернеса. Он спешил ее записать, потому что в запасе у него оставались уже не месяцы, а дни. Он успел. В последний путь его провожали под «Журавлей». Через двадцать лет так же провожали Яна Френкеля.

Тот самый памятник в Хиросиме.

А так поет в наши дни «Журавли» Дмитрий Хворостовский.

Мне кажется порою, что солдаты
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

Они до сей поры с времен тех дальних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем глядя в небеса?

Летит, летит по небу клин усталый,
Летит в тумане на исходе дня.
И в том строю есть промежуток малый —
Быть может это место для меня.

Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле.
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил на земле.

Мне кажется порою, что солдаты
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.

При подготовке публикации использован материал Сергея Баркаса.

Жизнь продолжается. Я знаю, кого за это благодарить.

Услышимся :)

Тени голых берез
добровольно легли под колеса,
Залоснилось шоссе
и штыком заострилось вдали.
Вечный смертник — комар
разбивался у самого носа,
Превращая стекло лобовое
в картину Дали.

Сколько смелых мазков
на причудливом мертвом покрове,
Сколько серых мозгов
и комарьих раздавленных плевр!
Вот взорвался один,
до отвала напившийся крови,
Ярко-красным пятном
завершая дорожный шедевр.

И сумбурные мысли,
лениво стучавшие в темя,
Устремились в пробой —
ну попробуй-ка останови!
И в машину ко мне
постучало просительно время.
Я впустил это время,
замешанное на крови.

И сейчас же в кабину
глаза из бинтов заглянули
И спросили: «Куда ты?
на запад? Вертайся назад!..»
Я ответить не смог:
по обшивке царапнули пули.
Я услышал: «Ложись!
Берегись! Проскочили! Бомбят!»

Этот первый налет
оказался не так чтобы очень:
Схоронили кого-то,
прикрыв его кипой газет,
Вышли чьи-то фигуры —
назад, на шоссе — из обочин,
Как лет тридцать спустя,
на машину мою поглазеть.

И исчезло шоссе —
мой единственный верный фарватер.
Только — елей стволы
без обрубленных минами крон.
Бестелесый поток
обтекал не спеша радиатор.
Я за сутки пути
не продвинулся ни на микрон.

Я уснул за рулем.
Я давно разомлел до зевоты.
Ущипнуть себя за ухо
или глаза протереть?
В кресле рядом с собой
я увидел сержанта пехоты.
«Ишь, трофейная пакость, — сказал он, —
удобно сидеть».

Мы поели с сержантом
домашних котлет и редиски,
Он опять удивился:
Откуда такое в войну?
«Я, браток, — говорит, —
восемь дней как позавтракал в Минске.
Ну, спасибо, езжай!
будет время, опять загляну…»

Он ушел на Восток
со своим поредевшим отрядом.
Снова мирное время
в кабину вошло сквозь броню.
Это время глядело
единственной женщиной рядом.
И она мне сказала:
«Устал? Отдохни — я сменю».

Все в порядке, на месте,—
Мы едем к границе, нас двое.
Тридцать лет отделяет
от только что виденных встреч.
Вот забегали щетки,
отмыли стекло лобовое,—
Мы увидели знаки,
что призваны предостеречь.

Кроме редких ухабов,
ничто на войну не похоже.
Только лес молодой,
да сквозь снова налипшую грязь
Два огромных штыка
полоснули морозом по коже,
Остриями — по мирному —
кверху, а не накренясь.

Здесь, на трассе прямой,
мне,
не знавшему пуль,
показалось,
Что и я где-то здесь
довоевывал невдалеке.
Потому для меня
и шоссе, словно штык, заострялось,
И лохмотия свастик
болтались на этом штыке.

В мировой рок-культуре порой встречаются весьма странные персонажи. Об одном дуэте двух таких «странников» и пойдет у нас сегодня речь.

Михаил Зуев — Записки Меломана
Эпизод 24

Мёртвая вода.
Alan Parsons & Eric Norman Woolfson.
The Alan Parsons Project

Алан Парсонс отметил 60-летие 20 декабря 2008 года.

Эрик Вульфсон умер 2 декабря 2009 года в возрасте 64 лет.

Как нам рассказывают «Словари и энциклопедии на Академике»,

…История группы началась с того, что летом 1974 года в буфете легендарной лондонской студии звукозаписи Abbey Road встретились два очень неординарных человека.

Первым был прекрасный звукорежиссер, продюсер и композитор Алан Парсонс, работавший на Abbey Road. К тому времени он уже создал себе имя и репутацию великолепного звукорежиссера благодаря работе с такими «монстрами рока», как Paul McCartney и Pink Floyd. В частности, он был звукорежиссером альбома Pink Floyd «Dark Side Of The Moon» и альбома The Beatles «Abbey Road», которые до сих пор считаются эталонами студийной звукозаписи.

Второй, композитор, поэт и пианист Эрик Вульфсон, в течение шестидесятых написал немало композиций, входивших в репертуар таких исполнителей, как Marianne Faithfull, Frank Ifield, Joe Dassin, The Tremeloes, Marmalade, Dave Berry и др. Кроме того, Эрик пробовал свои силы в менеджменте в сфере музыкальной индустрии — в частности, в проекте Карла Дугласа (Carl Douglas) «Kung Fu Fighting». На Abbey Road он попал в качестве сессионного пианиста.

Парсонс предложил Вульфсону стать менеджером своих звукорежиссерских проектов, на что Эрик охотно согласился. Вместе они работали с группами Pilot, Cockney Rebel, Ambrosia и The Hollies, а также исполнителями Джоном Майлзом (John Miles), Стивом Харли (Steve Harley) и Элом Стюартом (Al Stewart).

Сам по себе коллектив The Alan Parsons Project (далее — APP) образовался в 1975 году, когда Вульфсон показал Алану свои наброски концептуального музыкального альбома, навеянного творчеством Эдгара По. Материал понравился Парсонсу, тем более, что он сам был поклонником мистической прозы Эдгара По. Было решено попробовать записать альбом. Вульфсон предложил разделить сферы контроля. В обязанности Парсонса входило продюсирование, создание концепции альбома и предварительное видение музыки, ее аранжировка и запись, а также частично — композиторская функция. Вульфсон брал на себя функции композитора и автора текстов, и все, что касалось непосредственного исполнения музыки. В том же году был подписан контракт со студией 20th Century Records.

За годы существования — с 1975-го по 1990-й — было выпущено 10 студийных альбомов, проданных в 50,000,000 копий, не считая пиратки и бутлегерских изданий. В 1990-м пути партнеров разошлись. Что же случилось? Давайте послушаем Алана Парсонса и Эрика Вульфсона — каждого в отдельности.

***

Пресс-конференция Алана Парсонса в Москве, 2005 год.

Raven, опубликовано на сайте Pink-Floyd.ru

Сначала я хотел представить отчет краткий, только с ответами Алана Парсонса на вопросы, касающиеся Pink Floyd (кстати, меня приятно удивило, что вопросы, которые хотели бы задать Алану участники форума, полностью совпали с приготовленными мной!), однако, просмотрев прессу, с удивлением обнаружил, что данное событие нигде в достаточном объеме освещено не было. Поэтому решил сделать практически полный отчет о прошедшей пресс-конференции.

Итак, 22 апреля 2005 года. Место действия — Медиа-центр «Известий» на Тверской, в центре Москвы. В 14:15 двери распахиваются, и в зал по одному входят организаторы гастролей и участники Alan Parsons Live Project. Собравшиеся журналисты встречают музыкантов аплодисментами, которые изумленно стихают, а потом вспыхивают с новой силой, когда в дверях появляется замыкающий шествие Алан Парсонс. А изумляться было чему — знаменитый звукоинженер, продюсер, композитор и прочая и прочая, которого до этого мы видели только на снимках, в реальности оказался огромным бородатым мужиком, который мог бы смело сниматься в роли былинного богатыря Ильи Муромца. Позже кто-то не удержался и спросил про его рост. «Всего 3-х сантиметров не хватает до 2 метров» — ответит, улыбнувшись, герой дня. Но все по порядку.

Пресс-конференция началась с просьбы организаторов гастролей RSP Group (не так давно они прокатили по городам России Кена Хенсли и Nazareth) поделиться впечатлениями о прошедшем два дня назад концерте в Питере.

— Мы были весьма удивлены оказанным нам приемом. Концерты в Санкт-Петербурге и Москве — последние в рамках нашего европейского турне. Мы первый раз в России и даже не подозревали, что нашу музыку здесь так любят и знают. Когда мы ехали к вам, то думали о том, как «завести» слушателей, которые нас никогда до этого не видели, а их пришлось, наоборот, успокаивать, настолько эмоционально они реагировали. Это удивительно! И очень приятно.

Затем на Парсонса посыпались уже вопросы собравшихся журналистов. Надо отметить, что совсем уж идиотских вопросов (типа «А чем сейчас занимается основатель вашей группы г-н Джетро Талл?» — а такой вопрос задали два года назад Иэну Андерсону!) практически не было, а это большая редкость, т.к. настоящих музыкальных журналистов, равно как и критиков, у нас нет, но это тема отдельная.

Сразу хочу оговориться, что вопросы были совершенно на разные темы, поэтому я сознательно изменил их последовательность и постарался скомпоновать их, так сказать, тематически.

— Долгое время Alan Parsons Project был чисто студийным проектом. Что побудило Вас начать живые выступления перед публикой?

— Впервые я вышел на сцену только в 1994 году. Возможно, просто настало время для живых выступлений. К тому моменту я уже выпустил свой первый альбом под собственным именем («Try Anything Once», первый после разрыва с постоянным соавтором Эриком Вульфсоном — прим. Raven), а не как Alan Parsons Project (далее для простоты АРР). При этом композиции, записанные мной в составе АРР в конце 70-х и в 80-е годы, мне по-прежнему нравились и донести их до нового слушателя можно было только, исполняя их живьем. Все как-то сложилось само собой: когда я почувствовал, что готов выйти к публике, появились музыканты, которые помогли мне это сделать на должном уровне. Кроме того, мне не хотелось упускать возможность оставаться успешным, и живые выступления мне в этом очень помогли.

— Что сегодня Вам более интересно — работать в студии или выступать с концертами?

— Концерты — это больше взгляд в прошлое. Исполняя старые вещи, я сохраняю связь с этим прошлым и не даю публике забыть наши ранние записи, а, возможно, и дать им новую жизнь. Я как бы заново переживаю ощущения, которые испытывал тогда. Исполнение старых песен по-прежнему доставляет мне удовольствие, ну, и новых, конечно. Хотя пока все, что я записал под своим именем, не может сравниться по популярности с записями АРР.

— Г-н Парсонс, на каких инструментах Вы играете?

— В основном на клавишных, аккордеоне, не так давно освоил акустическую гитару. При этом я не считаю себя искусным исполнителем, но, имея таких профессиональных музыкантов, которые собрались сейчас в моей группе, я не слишком беспокоюсь на сей счет.

— Кто ставит звук на Ваших концертах? Вы сами или доверяете своим помощникам? Наверное, это очень длительный процесс?

— Да нет, на все уходит не больше двух часов. А за звук в этом туре у меня отвечают два человека, которым я полностью доверяю: это Грег Рубин и мой сын Джереми Парсонс, который, кстати, принимал участие и в создании моего последнего альбома «A Valid Path». (Когда на следующий день, сразу после концерта, я подошел к микшерскому пульту и попросил Джереми оставить свой автограф на билете рядом с автографом его отца, он попросил одного из роуди сфотографировать сей момент со словами: «Отцу покажу, как доказательство того, что я теперь тоже популярен, автографы вот уже раздаю…»)

— Г-н Парсонс, Вы уже давно состоялись как самостоятельный и успешный музыкант, для чего на концертных афишах Вас представляют как «саунд-продюсера Пола Маккартни и Пинк Флойд»? Это Ваше пожелание?

— (удивленно) А что, там действительно так написано? Я к этому не имею ни малейшего отношения! Это вопрос скорее к организаторам. (Организаторы скромно потупились и оставили вопрос без ответа, хотя и так понятно, что, по их мнению, упоминание двух легендарных имен должно было привлечь побольше публики на концерт.)

— Как бы сами назвали стиль музыки на Вашем последнем альбоме?

— Эта как раз ваша работа — придумывать названия музыке, мое дело ее писать. Ну, раз вы так настаиваете, пусть будет «нью эйдж-электроник-прогрессив-рок». Нравится? Коротко и ясно. (Смех в зале)

— На вашем последнем альбоме есть композиция «Return To Tunguska», название которой имеет отношение к России. Как она появилась?

— Первоначально эта композиция должна была называться «Arctica». Когда я ее писал, то представлял себе заснеженные просторы, холод и все такое. Название изменилось благодаря моей жене, которая в то время читала книгу «Неразгаданные чудеса». Там была эта история с тунгусским метеоритом, которая произвела и на меня впечатление. Я немного доработал композицию, добавив немного таинственности и изменив название. (Забегая вперед, скажу, что именно эта композиция стала настоящим «гвоздем» концерта. Причем концертный вариант был на порядок интереснее и мощнее студийной версии.)

— Как сегодня Вы относитесь к своим самым первым альбомам? Не возникает ли у Вас желания что-то изменить в них?

— Они мне нравятся и сегодня. Поэтому материал с первых трех альбомов составляет почти треть моей концертной программы. Единственное, что я хотел бы сделать — это перемикшировать их и выпустить в формате 5.1. Впрочем, это касается и моих остальных работ.

— Стало уже традицией, когда выступающие у нас западные группы исполняют на концертах песни, популярные в России: «Калинку», «Подмосковные вечера». Будет ли что-то подобное на Вашем концерте в Москве?

— Я первый раз слышу о такой традиции, поэтому ничего подобного на предстоящем концерте не будет. Хорошо, что такая традиция есть только в России, иначе пришлось бы разучивать песни всех стран, где нам доводилось выступать, и в итоге нам бы пришлось готовить отдельную программу. (На концерте Парсонс все-таки сделал маленькую и очень органичную вставочку из «Картинок с выставки» Мусоргского, но это, согласитесь, не «Калинка». «Картинки» и Эмерсон сотоварищи делал, да еще как.)

— Знали ли Вы, что Ваши альбомы были очень популярны у нас еще во времена СССР?

— К сожалению, я ничего об этом не знал. Я слышал, что пластинки западных групп продавались у вас тогда только на «черном рынке», поэтому у меня теперь вопрос к вам: расскажите, как это было.

Здесь один из присутствовавших достаточно складно обрисовал Парсонсу совершенно жуткую картину жизни советских меломанов эпохи застоя, хотя ему самому в то время было, наверное, от силы лет пять. Скорее всего, наслушался рассказов родителей или старших товарищей. В завершение своего рассказа он передал Парсонсу две лицензионные пластинки, которые были выпущены у нас в конце 80-х фирмой «Мелодия»: «The Best Of…» и «Gaudi».

Парсонс с интересом изучил раритетный винил, после чего сказал, что впервые узнает об издании своих альбомов в СССР, т.к. никаких авторских отчислений от их издания он никогда не получал, а сейчас уже и предъявлять некому.

— Вы первый раз в Москве, но когда Вы ехали к нам, у Вас, наверное, уже было какое-то представление о нашем городе? Насколько это представление соответствует увиденному?

— Мы только сегодня ночью прилетели в Москву, и все, что удалось пока увидеть, мы увидели из окна автомобиля по дороге из гостиницы на пресс-конференцию. Но и этого оказалось достаточно, чтобы захотелось узнать ваш город получше. Надеюсь, что у меня будет на это время до концерта.

— Знаете ли Вы какие-нибудь русские группы?

— «Парк Горького» и… Да, пожалуй, и все. Постараюсь восполнить этот пробел за время пребывания в Москве.

— А какие западные современные группы Вам нравятся? (Примечательно, что этот вопрос, про современные группы прозвучал от представителя русского издания «Classic Rock»!)

— The Beatles.

— Я имела в виду современные группы.

— А The Beatles всегда будут современны.

— Ну, а все-таки из сегодняшних? (Не унимается никак Classic Rock!)

— Ну, тогда Эминем! (Дружный хохот в зале)

На этом дело не кончилось, и тот же вопрос был задан всем участникам группы, которые заметно оживились, т.к. никто их ни о чем до этого не спрашивал. Они по очереди стали сыпать названия групп, которых я, честно говоря, раньше даже и не слышал. Судя по виду корреспондентки Classic Rock, она тоже.

— Расскажите о своей работе с The Beatles и Полом Маккартни. Как все началось? Насколько трудно было с ним работать?

— С The Beatles я начал работать во время съемок их фильма Get Back, который потом стал называться Let It Be. Тогда моя работа еще не выходила за рамки роли «мальчик-поди-принеси-чай-кофе». Но я быстро учился, и уже на альбоме «Abbey Road» я был вторым звукоинженером. Все это происходило на глазах Пола Маккартни, он видел мой интерес к процессу звукозаписи, и когда он начал сольную карьеру, он и пригласил меня. Кстати, наше сотрудничество началось не с альбома «Wild Life», как многие считают, а с дебютного. Пол привез меня тогда к себе на ферму, где у него была своя небольшая студия, и я помог ему записать три трэка. Я был тогда настолько польщен таким доверием, что даже не обиделся, что Маккартни не указал мое имя на обложке альбома.

Было ли трудно с ним работать? «Трудно» — не совсем подходящее слово. Обычно дело было так: Маккартни прослушивал запись, а потом просто говорил: «Сделай получше». Он никогда не говорил, что конкретно его не устраивает. Так могло продолжаться достаточно долго, до тех пор, пока запись не устраивала его полностью.

— Расскажите, пожалуйста, о своей жизни вне музыки: где вы живете, семья, увлечения.

— Я живу в Калифорнии, у меня два сына от первого брака. Про старшего, Джереми, я уже рассказывал. Два года назад я вновь женился. У моей жены, Лайзы, тоже двое детей от первого брака, так что семья у нас большая. Лайза, к тому же, является и нашим тур-менеджером. (Тут все догадались, кем была миловидная женщина лет 35, фотографировавшая Парсонса и музыкантов группы явно непрофессиональным аппаратом, и стали усиленно фотографировать уже ее, чем немало ее смутили.)

Что касается увлечений, то я с удовольствием показываю фокусы. (С этими словами Парсонс засучил рукава рубашки, собрал со стола пробки от бутылок с водой, дунул-плюнул, и они растворились в воздухе под аплодисменты присутствовавших.)

Ну, как, понравилось? Будет чем на хлеб зарабатывать, если с музыкой возникнут проблемы.

Ну и на десерт, ответы Алана Парсонса на вопросы, связанные с Pink Floyd.

— Почему PF весьма сдержанно, мягко говоря, оценивают Ваш вклад в создание «The Dark Side of the Moon» (DSOTM)?

— В этом виноваты, в первую очередь, музыкальные критики. Даже в новаторских и безупречных альбомах они ищут только недостатки и придумывают различные небылицы, хотя ответы часто лежат на поверхности. Так было в свое время с «Сержантом» The Beatles, так произошло и с DSOTM. Этот альбом настолько отличался от ранних работ PF, что критики стали приписывать мне большую часть всех его достоинств. Причем, это повторялось так часто и долго, что PF решили, что это происходит с моего ведома и непосредственно от меня. А кому такое может понравиться! А правильный ответ был очевиден: группа стремительно росла творчески и музыкально. Я работал с ними до этого над «Atom Heart Mother», и наблюдал этот рост своими глазами. Слава Богу, такого недопонимания между нами сейчас нет.

— Поэтому на Вашем последнем альбоме и появилась гитара Дэвида Гилмора?

— Безусловно. Когда я закончил основную работу над композицией «Return To Tunguska», я подумал, что было бы неплохо добавить гитарное соло в стиле Дэвида. А кто может это сделать лучше его самого? Я позвонил ему и спросил, не может ли он записать соло для моего нового альбома. Он попросил прислать ему запись и вскоре прислал мне уже свою, к моему восхищению, ведь для меня он был и остается одним из самых выдающихся гитаристов.

— Почему, по-вашему, группа пригласила для переиздания DSOTM в формате SACD Джеймса Гатри, а не Вас? Ведь в свое время Вы уже делали квадрофонический микс альбома.

— Может быть, поэтому и не пригласили. Вероятно, им захотелось получить более свежий, непредвзятый взгляд на этот альбом. В любом случае это был выбор группы, и она его сделала в пользу Гатри. Мне не все нравится в том, что он сделал, но в целом он неплохо поработал.

— Знаете ли Вы, что несколько дней назад Клэр Торри выиграла судебный процесс против PF и EMI, и теперь она в дополнение к 30 фунтам, полученным в 1973 году, добавит еще тысяч триста, как соавтор «Great Gig in the Sky»? В связи с этим еще один — не собираетесь ли Вы пойти по ее стопам и получить достойное вознаграждение за свою работу над DSOTM?

Эта новость настолько обескуражила Парсонса, что он попросил переводчицу повторить ему вопрос еще раз, после чего ответил:

— Я уже давно живу в Америке и не в курсе новостей из Англии. Но если дела обстоят именно так, то я искренне рад за Клэр. Я всегда считал ее соавтором этой композиции. Без ее вклада эта вещь была бы совершенно иной. Так что я считаю, что в данном случае восторжествовала справедливость.

Что касается второго вопроса, то в моем случае ситуация несколько иная. Я не считаю свою работу над DSOTM соавторством. Я просто старался наилучшим образом реализовать идеи группы. Конечно, когда альбом добился такого оглушительного успеха во всем мире, мне было немного обидно, что я не получил ничего от этого успеха в денежном эквиваленте. Но это скорее вопрос моральный, чем юридический, как я уже говорил, я не соавтор, и если группа не сочла нужным заплатить мне дополнительно, ну что ж, это их дело.

Затем, внимание! Парсонс после небольшой паузы произнес ключевую фразу, которая многое, если не все, объясняет, и которую он в тот же вечер повторил в прямом эфире радиостанции «Серебряный дождь»:

Но если быть честным до конца, то я должен сказать, что без опыта моей работы с Pink Floyd проекта Alan Parsons Project просто никогда бы не существовало. Так что я рассматриваю свой сегодняшний успех, как то самое, недополученное вознаграждение за DSOTM.

Тут я сразу вспомнил давнее высказывание Гилмора: «Еще неизвестно, кто для кого больше сделал: Алан Парсонс для DSOTM или DSOTM для Алана Парсонса».

— Есть ли шанс когда-нибудь услышать Ваши записи с PF, известные как «The Household Objects»?

— Вы и про это знаете? Сложно сказать. Когда мы делали эти записи, они казались нам чем-то фантастически интересным и необычным. Новым словом в музыке. Однако когда пыл немного угас, мы уже так не считали. Сейчас эти записи можно воспринимать только как своего рода шутку, эксперимент, не более того. Думаю, что в ближайшее время они изданы не будут. Может быть, в далеком будущем их и включат в какую-нибудь антологию PF в качестве бонуса, но боюсь, это будет не скоро.

— Есть ли на Ваш взгляд шансы на воссоединение Pink Floyd в классическом составе? В последнее время на эту тему ходит много слухов.

— Мне кажется это маловероятным. Слишком много сложностей между Роджером Уотерсом и остальными музыкантами. Они давно растеряли те чувства, которые их объединяли раньше. Однако у каждого вопроса есть своя цена. Я допускаю, что найдутся люди, которые предложат им значительную сумму за воссоединение, и они сделают это, хотя бы на одно выступление. Время покажет.

Ну, вот и все. Надеюсь, что в ответах Алана Парсонса вы нашли для себя что-то новенькое, неизвестное. В этом случае я старался не зря.

Пресс-конференция продолжалась почти два часа и могла бы продолжаться еще столько же, если бы организаторы не объявили, что время давно уже вышло. Они явно не рассчитывали на такой повышенный интерес к персоне Алана Парсонса. На следующий день был сам концерт, но это уже другая история.

Примечание: Про концерт писать ничего не стал — на сайте Beatles.ru есть несколько отчетов, из которых можно составить впечатление. Мое мнение: славная дискотека 80-х — очень скромный свет, дыма нет вообще, сиротский черный задник, похоже Парсонс даже не подозревал в какой зал он попадет! Музыканты суперпрофессионалы, здесь он прав, сам же босс — свадебный генерал, причем на собственной свадьбе. Все номера с концерта в основном с попсовых альбомов 80-х. Похлопать, потопать, попеть хором — отлично, но не более того. Но два номера были на этом дискотечном фоне просто шедевры: «Return to Tunguska» с последнего альбома, причем в совершенно другой версии, после которой альбомный вариант уже и слушать не хочется, хоть и с Гилмором. И второй момент — просто «флойдовская» импровизация минут на 10 в духе «Echoes» и «One of these Days»! Примечательно, что когда вокалист представлял своего шефа, ребята начали играть вступление к «Money», вызвав бурю восторга в зале, а так было еще много цитат из классики рока.

Оригинал публикации находится здесь

***

Эрик Вульфсон. Последнее интервью. 2009 год.

Ralph Greco, Jr., перевод — Михаил Зуев

Хотя Алан Парсонс, известный саунд-инженер, работавший с Pink Floyd и The Beatles, дал свое имя проекту The Alan Parsons Project, на самом деле это было партнерство. Имя другого партнера, Эрика Вульфсона, может быть, и не столь известно, как имя Парсонса, но его роль в звучании проекта, в написании песен и исполнении вокальных партий невозможно недооценить.

Следует особо отметить, что Эрик Вульфсон имеет такую личную историю в британской рок-музыке, как мало кто другой. Этот человек еще до эпохи APP работал со множеством известных музыкантов; ему принадлежат многие хиты самого APP. Он также написал такие мюзиклы как «Freudiana», «Gambler» и «Gaudi».

Сейчас Эрик работает над мюзиклом «Edgar Allan Poe», посвященным великому писателю, «глубочайшему вдохновению» г-на Вульфсона.

— Расскажите, пожалуйста, о вашем новом мюзикле, Edgar Allan Poe, и о его берлинской премьере. Этот мюзикл — комбинация ваших двух предыдущих альбомов, посвященных По, и/или новая постановка предыдущего вашего мюзикла о жизни Эдгара Алана По?

— В мюзикле Edgar Allan Poe вообще нет музыкального материала с первой пластинки APP, Tales Of Mystery And Imagination. Тем не менее, в мюзикле содержится много того, что я в свое время хотел включить во второй и третий диски этого альбома. Причина, по которой APP не записал этот материал, проста — наш контракт с издателем был рассчитан на запись и производство только одного альбома.

Затем, когда альбом вышел, мы сменили издателя и подписали с ним контракт сразу на девять альбомов. Когда мы обсуждали с издателем наши планы на вторую пластинку, я сказал, что это должна быть Tales Of Mystery And Imagination, Part 2. Но сотрудники лейбла заявили, что они не хотят второй части — они предпочитали получить нечто, совершенно отличающееся от первого альбома. Таким образом, мне пришлось ждать долгие годы прежде чем я смог завершить работу, посвященную Эдгару Алану По — человеку, который вдохновлял меня всю мою жизнь. Песни из альбома More Tales Of Mystery And Imagination, вышедшего под моим именем, включены в мюзикл.

Премьеру пришлось отложить, поскольку у продюсеров, к сожалению, начались финансовые проблемы в связи с другим шоу, и мои издатели были вынуждены отозвать у них лицензию на постановку мюзикла. Сейчас идут переговоры о возможности альтернативной постановки и я надеюсь, что у нас будут хорошие новости в не очень отдаленном будущем. Мы планируем выпустить CD и DVD с мюзиклом, подробности вы найдете на моем сайте.

— На вашем сайте я обратил внимание на CD, озаглавленный Eric Woolfson Sings The Alan Parsons Project That Never Was. Это действительно Алан Парсонс Проджект, которого никогда не было? Я думаю, поскольку группа существовала так долго, у нее должно было накопиться много неизданного материала, так ли это?

— Думаю, не будет большим секретом сказать, что Алан и я далеко не всегда приходили к единому мнению касательно того, какой материал должен был быть записан APP. С моей стороны сейчас это не критика, скорее рефлексия — вкусы людей различаются, и, увы, многие мои композиции как-то «потерялись по дороге» или составили основу материала, который никогда не был записан. Некоторые из этих вещей позже были использованы при переиздании альбомов APP в качестве бонус-треков, и тогда мне приходилось заканчивать недописанные песни, записывать вокальные партии к ним, и так далее. The Alan Parsons Project That Never Was — это первый из четырех альбомов, что должны быть сделаны.

Так, у нас остался не вышедшим экспериментальный альбом The Sicilian Defence, названный так в честь классического дебюта шахматной игры. Одна из инструментальных дорожек с этого альбома теперь включена нами как бонус-трек при переиздании альбома Eve. Я назвал композицию «Elsie’s Theme» в честь моей младшей внучки. Сейчас я работаю над текстом и надеюсь включить ее, на этот раз со словами, в следующий том альбома The Alan Parsons Project That Never Was наряду с еще одной композицией с The Sicilian Defence.

Так получилось, что APP никогда не был «группой» в обычном смысле слова. Идея проекта заключалась в том, чтобы делать музыку в том же режиме, как Кубрик и Хичкок снимали кино — когда продакшн-стиль значит гораздо больше, чем личности занятых актеров. Как показало время, многие затем пытались нам в этом подражать, но у них не получалось. И, хотя APP официально составляли Алан и я, мы использовали приглашенных музыкантов, а о нас думали, будто бы мы настоящая группа.

— Поговорим о недавнем переиздании ряда альбомов APP. Как мне показалось, Алан занимался ремастерингом, а вы раскопками для бонусного материала. Есть ли у вас пресловутая «коробка на чердаке», в которой лежат старые ленты? И чем вы руководствуетесь, принимая решение, какую из демо-версий опубликовать? Наконец, где вы их берете?

— Я думаю, что мои предыдущие ответы достаточно проливают свет на суть вопроса. Просто добавлю, что когда три года назад Тим Фразер-Хардинг с Sony Records обратился ко мне с вопросом, нет ли у меня не изданного ранее материала, моя первая реакция была — да, есть что-то, но не так много. Однако, чем больше я искал, тем больше находил. Фигурально выражаясь, да, у нас сохранилось очень много старых лент, и нам пришлось затратить много времени и сил для их прослушивания, чтобы обнаружить спрятанные там «перлы».

— В прошлые годы мне посчастливилось несколько раз видеть Алана Парсонса на концертах. Но я всегда был расстроен тем, что никогда не видел оригинальный состав группы — а именно с вашим участием, — играющий вживую. Вы уже обмолвились несколькими словами о ваших несогласиях с Аланом. Вы не выступали с APP вживую из-за ваших с Аланом трений, или вам просто не хотелось тратить силы на большие концертные туры?

— Проблема заключалась в том, что в проекте, который называется The Alan Parsons Project, роль Алана заключалась в инжиниринге, продюсировании и двигании ползунков на звукопульте, а это не такая уж интересная и развлекательная работа! Когда мы делали записи, Алану совершенно не хотелось исполнять наши вещи вживую. Однако, когда наши обязательства в отношении звукозаписывающих лейблов закончились, у него, можно сказать, появился аппетит в отношении живых шоу с концертирующей группой. Я же в то время занимался созданием мюзиклов, и только спустя несколько лет я подумал о том, что неплохо бы дать несколько живых концертов на Abbey Road. По ряду причин этого не произошло.

— Я уверен, что читатели нашего журнала «Vintage Rock» не простят мне, если я не задам вам этого вопроса. Возможно ли возрождение The Alan Parsons Project с новым музыкальным материалом, или хотя бы для живого концерта? Мне бы так хотелось увидеть Йана Байринсона или Стюарта Элиота, играющим вместе с вами в живом концертном туре — и, конечно же, услышать ваше пение.

— Алан одно время приглашал оригинальных музыкантов проекта, таких как Йан и Стюарт, выступать в живых шоу. Но теперь, насколько я знаю, у него новая группа, в которой не играет ни один человек, принимавший участие в записях APP. Я называю его нынешнюю группу «трибьют-группа для группы, которой никогда не было»! Что же до меня, то выступления на сцене я лучше оставлю другим людям, профессиональным исполнителям, тем более в свете того, чем я сейчас занимаюсь.

— Вы работали с большим количеством замечательных музыкантов. Вам посчастливилось работать на студиях EMI. Многие люди об этом могут только мечтать. Я знаю, что задаю слишком много вопросов, но все же — чем вам запомнилась середина 70-х? Хотя бы одна сессия записи, один концерт, одно ваше выступление или выступление артиста, который значил много для вас?

— Да, студия Abbey Road определенно была волшебным местом для меня. Каждый раз, когда я попадал туда, я поднимался над собой и, конечно же, у меня масса воспоминаний о записях, которые я делал вместе с моими товарищами. Было много памятных моментов — хотя бы, вокал Артура Брауна в «The Tell-Tale Heart», вокал Колина Бланстоуна в «Old And Wise» и, безусловно, все гитарные соло Йана Байринсона, а также аранжировки Эндрю Поуэлла, да и многое-многое другое.

Мы попросту наслаждались такой роскошью, когда мы — несколько музыкантов — могли занимать студию месяцами. Качество записи в APP было высочайшим (в оригинале стоит редко встречающееся прилагательное «paramount» — прим. перев.) и нам никто не ставил ограничений по времени работы. Мы работали столько, сколько было нужно, и в результате нами был создан ряд альбомов, высочайшее качество которых прошло проверку временем. Для меня они звучат прекрасно до сих пор — но я помню, как мы садились и сводили их так, чтобы получить единственно возможный, наилучший результат, и как потрясающе они звучали тогда.

Но самое лучшее звучание для меня было, конечно, когда мы слушали финальные копии впервые. Не знаю, с чем это было связано — может быть, с потрясающим качеством студийной аппаратуры, на которой мы их проигрывали; может, в связи с тем, коммерческое тиражирование записей все же налагает отпечаток с точки зрения качества звучания. Но тогда, впервые, это было волшебно, и я не рассчитываю на возвращение этого первого впечатления.

К счастью, в связи с современным прогрессом в технологиях мастеринга, теперь возможно слушать эти записи действительно в полном качестве у себя дома. Действительно, качество ремастеринговых (расширенных) изданий поражает точностью и совершенством звуковой картины. Это вовсе не самовосхваление, поскольку технологиями занимался не я, а Алан, исполнявший роль супервайзора в процессе ремастеринга.

— Хотя вы обладаете очень необычными вокальными качествами, я уверен, что вы ощущаете себя не просто вокалистом, особенно в свете того, что вами сделано и что вы делаете сейчас. Попытайтесь назвать свою профессию всего одним словом — кто вы: композитор, продюсер, а, может, все вместе под одним зонтичным брендом «музыканта»?

— Это просто. Прежде всего и более всего, я автор песен. Я также немного играю на фортепиано и немного пою.

— Есть ли такой единственный альбом APP, которым вы гордитесь более всего?

— Это все равно что выбирать, какого из своих детей ты любишь больше. Безусловно, я горжусь всеми альбомами, но было нечто особенное в нашем первом, Tales Of Mystery And Imagination. И еще — Eye In The Sky, когда мы, образно выражаясь, включили зажигание во всех наших цилиндрах, и все сложилось один к одному, и альбом получился отменным.

Оригинал публикации находится здесь

***

Эти двое сделали очень много. При всех своих заслугах, они были очень скромными (а Алан Парсонс — остается им по сей день).

Я был на концерте The Alan Parsons Live Project в марте это года, состоявшемся в «Крокус Сити Холле». Мне повезло сидеть на самом лучшем месте — на последнем ряду амфитеатра, сразу за режиссерским пультом. Это звуковой центр зала. И, надо сказать, звук был просто потрясающим. Никогда, ни на одном концерте в своей жизни я такого звука не ощущал. Чисто, мощно, просто осязаемо — этот звук можно было потрогать руками, да что там руки — можно было есть его ложкой! «Крокус Сити Холл» определенно рекомендую, лучший концертный звук в Москве — только покупайте правильные билеты в правильную зону.

Все было прекрасно — но в душе у меня было какое-то странное, какое-то непонятное ощущение. Как будто слушаю я что-то ненастоящее. Потрясающе красивое, совершенное, но, увы — ненастоящее. Неживое что ли.

Концерт кончился, и мне продолжало чего-то не хватать. В машине на обратном пути я принял единственно правильное решение — отглянцевал услышанное сверху попсовым народным Deep Purple’ом. И мне сразу полегчало.

Мёртвая вода. Да, без нее нельзя применять живую. Но все же, она — мертвая.

В самом начале сегодняшнего эпизода «Записок Меломана» я назвал Алана (дай ему Бог здоровья и долгих лет жизни) и Эрика (светлая ему память) «странными персонажами». Продюсер-композитор-инженер и композитор-певец поверили алгеброй гармонию — и у них получилось. Получилось «нечто».

Может, мне просто мудрости не хватило понять — что? The Alan Parsons Project…

Всех тех, кто интересуется техникой и технологией звукозаписи, Алан Парсонс на концерте приглашал на свои онлайновые мастер-классы. Не могу удержаться от удовольствия хоть в чем-то быть полезным этому великому (во всех смыслах) человечищу! Даю ссылку: http://www.artandscienceofsound.com/.

Услышимся :)

В прошлый раз мы говорили о телепатии и совпадениях. И сегодня речь начнем с них же.

«Вскоре появился диск — пластинка Тухманова «Как прекрасен мир». Сегодня ее называют первым «концептуальным» альбомом нашей эстрады. Две песни исполнил Александр Градский. «Жил-был я»… Это был, несомненно, хит, который, словно заснеженная вершина горы, возвышался над остальным музыкальным материалом диска. Купить эту пластинку было непросто, особенно у нас, в провинции. Долгое время я попросту игнорировал остальные песни альбома, сразу ставил «Жил-был я»…

В журнале «Песни радио и кино» напечатали текст и ноты этой песни. Стихи Семена Кирсанова. Какой такой Кирсанов? В школе не проходили… Видать, не прост этот Кирсанов. «Взгляд без глаз, окна без стекла…» В этих строчках мне чудились отголоски прозы Уэллса и Саймака.

Михаил Зуев — Записки Меломана
Эпизод 20

«Жил-был я». Семен Кирсанов.
Семен Исаакович Кортчик. Жизнь после жизни

С пацанами-одноклассниками иногда собирались у кого-нибудь на «флэте», слушали диски. Спорили.

— Между прочим, у Кирсанова это стихотворение называется совсем не так, не «Жил-был я», — сказал наш начитанный очкарик Женька Дорошенко, долговязый сын хормейстерши из заводского клуба.

— А как же?

— «Строки в скобках»!

— Ну дела! Почему?

— У него там половина текста — в скобках. «Жил-был я…» И в скобках: «Стоит ли об этом?» Дальше: «Шторм бил в мол». И опять в скобках: «Молод был и мил».

— Зачем такие выкрутасы?

— Подсознание… — загадочно ответил Женька. — Мы ведь говорим одно, а думаем другое… И кстати: Градский немного изменил текст. Нет там никаких «нежилых стен»!

— А что же там?

— А вот что: «Знал соль слез (Пустоту постели…)»

— Откуда знаешь, что там так написано?

— У мамашки четырехтомник Кирсанова. Весь вечер я искал это стихотворение, а оно — под другим названием.

— Ух ты! Неужели это Градский изменил?

— Ну, или какой-нибудь редактор на фирме «Мелодия». Кирсанов ведь «про это дело» намекает… Такой текст не пропустили бы на диск: цензура.

— Зря не пропустили. Смотрите: «стены — опустелый» — не рифма, а «постели — опустелый» — рифма.

Вот так в наши сердца однажды постучалась поэзия. Не Пушкин с Лермонтовым — Кирсанов».

Из статьи Алексея Петрова «Градский рядом»

Та же самая история произошла и со мной. Весной 1976 года, когда мне в руки попала эта пластинка.

Только ни с какими товарищами я стихов не обсуждал — просто слушал раз за разом, пока вусмерть не запилил дорожку с «Жил-был я». Тогда это звучало так.

СТРОКИ В СКОБКАХ

Жил-был — я.
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил…)
В порт плыл флот.
(С выигрышным билетом
жил-был я.)
Помнится, что жил.

Зной, дождь, гром.
(Мокрые бульвары…)
Ночь. Свет глаз.
(Локон у плеча…)
Шли всю ночь.
(Листья обрывали…)
«Мы», «ты», «я»
нежно лепеча.

Знал соль слез
(Пустоту постели…)
Ночь без сна
(Сердце без тепла) —
гас, как газ,
город опустелый.
(Взгляд без глаз,
окна без стекла).

Где ж тот снег?
(Как скользили лыжи!)
Где ж тот пляж?
(С золотым песком!)
Где тот лес?
(С шепотом — «поближе».)
Где тот дождь?
(«Вместе, босиком!»)

Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо…)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я…)
Вспомнилось, что жил.

Семен Кортчик, сын одесского портного. Семен Кирсанов, литературный секретарь Владимира Маяковского. Эксцентрик слова и жонглер смысла. Советский стихотворец, член творческих союзов. Лауреат Сталинской премии. Классик. Мэтр. Просто бессмертный Поэт.

ЛИРИКА

Человек
стоял и плакал,
комкая конверт.
В сто
ступенек
эскалатор
вез его наверх.
К подымавшимся
колоннам,
к залу,
где светло,
люди разные
наклонно
плыли
из метро.
Видел я:
земля уходит
из-под его ног.
Рядом плыл
на белом своде
мраморный
венок.
Он уже не в силах видеть
движущийся
зал.
Со слезами,
чтоб не выдать,
борются глаза.
Подойти?
Спросить:
«Что с вами?»
Просто ни к чему.
Неподвижными
словами
не помочь ему.
Может,
именно
ему-то
лирика нужна.
Скорой помощью,
в минуту,
подоспеть должна.
Пусть она
беду чужую,
тяжесть всех забот,
муку
самую большую
на себя возьмет.
И поправит,
и поставит
ногу на порог,
и подняться
в жизнь
заставит
лестничками
строк.

Его биографию легко найти в сети. Если постараться, можно прочесть и другое жизнеописание — искреннее, искрящееся, неожиданное, бескомпромиссное. Поэт, которого не проходили в школе — ни тогда, ни теперь, тридцать с лишним лет спустя.

Семен Кирсанов и Николай Асеев в мастерской А.М. Родченко на Мясницкой.
Фото А.М. Родченко. 1931 год.

Нильс Бор с супругой среди группы писателей.
Слева направо: Борис Агапов, Георгий Тушкан, Евгений Рябчиков,
Леонид Соболев, Семен Кирсанов, Александр Казанцев

Его песню, ставшую неформальным гимном Одессы, слушала и пела вся большая страна. Только мало кто знал, что смысл в звук хриплого утесовского баритона вложил Кирсанов. Думали — слова народные.

После этого были еще несколько песен, но до наших времен они как-то не дошли. По-настоящему же «открыла» лирику Кирсанова для поп- и рок-творчества первая жена Давида Тухманова, всесторонне одаренная женщина (поэт, переводчик и вокалистка) Татьяна Сашко. Это с ее подачи в альбоме «Как прекрасен этот мир» появились две песни на стихи Семена Кирсанова — «Танцевальный час на Солнце» и «Жил-был я».

ТАНЦЕВАЛЬНЫЙ ЧАС НА СОЛНЦЕ

Освещен розоватым жаром
Танцевального зала круг.
Места много летящим парам
Для кружащихся ног и рук.
Балерины в цветном убранстве
Развевают вуаль и газ.
Это танец протуберанцев,
Это танец протуберанцев,
Се ля данс протуберанс.

Пляшут никель, железо, кальций,
С ускорением в тыщу раз.
Шнель ля танцинг протуберанцинг!
Все планеты глядят на вас.

Белым пленникам некуда деться
Пляшет Солнце на их костях.
Это огненный пляс индейцев
Реет спектр вокруг костра.
Это с факелом, это с лентой,
И с гитарою для консор,
И спиральный, и турбулентный
В хромосфере встает танцор.
Из под гранул, оркестр как бацнет!
Взрыв за взрывом, за свистом свист.
Зе риз денс оф протубеленсез
Длинноногих танцоров твист

Престо танца ес протуберанса

Это пляшут под звездный хор
Арлекины и оборванцы,
С трио газовых Терпсихор.
Из затмения диск с короной
Шлемофонно в антракте дня
Шелестит в пустоту с наклона…

Мы с тобой два клочка огня…
Мы с тобой два клочка огня…
Мы с тобой два клочка огня…

Обе песни хороши, и каждая по-своему. «Жил-был я» сегодня уже звучала, а «Танцевальный час…» предлагаю послушать сейчас. Исполнение, конечно, своеобразное, но факт, что даже поющие трусы ноне обращаются к настоящей поэзии, не может не радовать :)

Кстати, ребята из истории, с которой началось наше сегодняшнее повествование, так и не узнали, почему в «Жил-был я» заменили рифму (с «пустоту постели» на «нежилые стены»). Я тоже отметил для себя этот факт еще в 1976-м, и мне тоже было интересно. Отгадка пришла ровно через 30 лет.

Сидел я как-то вечером на кухне, за чашкой кофе. И зачем-то включил радио. А на радиоволне Давид Тухманов рассказывал о своей жизни, причем скромно и без понтов — что и подкупило. Стал слушать. И вдруг…

— В 1972-м Татьяна [Сашко] нашла потрясающие стихи — «Строки в скобках», — вспоминал Давид Федорович, — и они мне так понравились, что я очень быстро написал песню. Песня должна была стать центральной в моем первом концептуальном альбоме «Как прекрасен этот мир». Записывать ее должен был Александр Градский. Но когда дошло дело до записи, цензура «встала на рога». Какая-такая постель? На что вы намекаете? Нельзя! — уперлись, и ни в какую. Сказали: или ты что-то делаешь со стихами, или мы вычеркиваем песню с альбома.

— Я вышел из Дома звукозаписи в полном раздрае, — продолжал Тухманов. — Я не знал, что делать. А потом, минут десять спустя, нашарил в кармане двухкопеечную монету и из уличного автомата набрал номер квартиры Кирсанова. Трубку снял сам Семен Исаакович. Я, заикаясь и путаясь, представился и изложил ему ситуацию.

— Не хотят — как хотят, — отрезал Кирсанов. По интонации чувствовалось, что поэт взбешен произошедшим. Я еще раз попросил его об одолжении — и Кирсанов внезапно смягчился. — Давид, позвоните мне через две недели, — сказал он и положил трубку.

— Спустя две недели, — говорил Тухманов дальше, — я снова набрал номер Кирсанова. Но поэта не было дома. Изо дня в день я названивал Кирсанову, пока он вновь сам не снял трубку.

— «Нежилые стены». «Нежилые стены» вместо «пустоту постели», — буркнул он, и, не успел я его поблагодарить, как в трубке раздались короткие гудки. А меньше чем через год после нашего разговора Семен Кирсанов ушел в мир иной.

Спустя шесть лет после смерти Кирсанова композитор Марк Минков обессмертил его имя, написав песню на стихотворение «Эти летние дожди».

Эти летние дожди,
эти радуги и тучи —
мне от них как будто лучше,
будто что-то впереди.

Будто будут острова,
необычные поездки,
на цветах — росы подвески,
вечно свежая трава.

Будто будет жизнь, как та,
где давно уже я не был,
на душе, как в синем небе
после ливня — чистота…

Но опомнись — рассуди,
как непрочны, как летучи
эти радуги и тучи,
эти летние дожди.

Первое исполнение (Николай Караченцов) прошло незамеченным, а вот вторым исполнителем стала Алла Пугачева.

Так поэтическое наследие Семена Кирсанова, посредством стихотворения, написанного им одним из последних, стало достоянием огромной страны.

И пошло-поехало.

Это опять Тухманов, на этот раз с группой «Москва», одноразовым студийным проектом, в котором работали Николай Носков и Александр Миньков (Маршал) — следующей остановкой Николая и Александра стала калифорнийская группа «Gorky Park».

ДОЖДЬ

Зашумел сад, и грибной дождь застучал в лист,
вскоре стал мир, как Эдем, свеж и опять чист.

И глядит луч из седых туч в зеркала луж —
как растет ель, как жужжит шмель, как блестит уж.

О, грибной дождь, протяни вниз хрусталя нить,
все кусты ждут — дай ветвям жить, дай цветам пить.

Приложи к ним, световой луч, миллион линз,
загляни в грунт, в корешки трав, разгляди жизнь.

Загляни, луч, и в мою глубь, объясни — как
смыть с души пыль, напоить сушь, прояснить мрак?

Но прошел дождь, и ушел в лес громыхать гром,
и, в слезах весь, из окна вдаль смотрит мой дом.

А электропоп-группа «Диалог», работавшая тогда под крышей Кемеровской филармонии (основатель — Ким Брейтбург; через нее прошло много музыкантов, в том числе — в последнем составе перед развалом — братья Меладзе), с претензией на арт-роковое звучание, записала два полномасштабных произведения — сюиту «Под одним небом» (1980) и концерт-поэму «Однажды завтра» (1986).

Вот как начинается «Однажды завтра».

Однажды завтра со мной случилось удивительное явление. У букиниста попалась мне книжка — один переплет, без заглавия, без автора. Из нее были вырваны все страницы, и осталось только одно оглавление. Вот оно:

Нечто вроде меня_____________9
Никто сказать не может______11
Я жив_______________________13
Нет так нет_________________15
Бесконечно__________________16
Только не смейся____________17
Богатейшая в мире___________18
Давно не дитя_______________20
Делать нечего_______________22
Будущему «я»________________23
Чтобы яблоки были___________25
В одном из снов_____________26
Нашелся!____________________28
При всех____________________30
Прощайте____________________31
Однажды завтра______________32

Вот и все: одно оглавление и после названий — цифры страниц. А страниц — ни листка.

Сколько я ни искал, как ни рылся в читальных каталогах, как ни шарил в экслибрисах — нет такой на всем земном шаре! Кто-то выбросил, умерла никому не известная книга. Вникни: книга ж была! Загляни-ка поглубже в туманную память, вытащи, выложи — было же имя на титульном, первом листе. Был же он, этот «вроде меня», среди ночи, вставал и во тьме одиночества зажигал над страницей свечу. Что же я шепчу, в неизвестности плавая? Разве я слышал такие заглавия:

Нечто вроде меня?
Нет так нет?
Бесконечно?
Чтобы яблоки были?
В одном из снов?
Нашелся?
Однажды завтра?

Ничего моя память не помнит — о ком это? Весь день я ходил по комнатам, разговаривал сам с собой, читал их, как шифр, — шиворот-навыворот, стирал, ретушировал, опускал в серебряный бром. Нет их, не появляются, не проявляются даже бромистым серебром. Исчезли бесследные… А может быть, это первые строки?

А может, последние? А может, слова между строк? И надо взять листок и проставить слова в многоточиях? Ну конечно! Загадка проста ведь. Надо просто представить его самого, комнату, стол, одинокость, тоску. Заложить в кибернетику воображения, оживить и пустить в обращение… Так пятнадцать дней я вкладывал в себя по пустому листку с последней строкою.

И получилось такое.

[Продолжение тут]

Вот его последний приют на Новодевичьем, где за тридцать шесть лет до него осталась его первая жена — Клава.

УШЕДШЕЕ

Вот Новодевичье кладбище,
прохлада сырой травы.
Не видно ни девочки плачущей,
ни траурной вдовы.

Опавшее золото луковиц,
венчающих мир мирской.
Твоей поэмы
рукопись —
за мраморной доской.

Урны кое-как слеплены,
и много цветов сухих.
Тут прошлое наше пепельное,
ушедшее в стихи.

Ушедшее,
чтоб нигде уже
не стать никогда, никак
смеющейся жизнью девушки
с охапкой цветов в руках.

Но его там нет — мне это доподлинно известно.

Он навсегда здесь. А еще с каждым из нас, кто ОДНАЖДЫ ЗАВТРА — неважно, впервые ли, или раз в тысячный — перевернет страницу его книги.

Ультрасинее утро.
Мир продолжает вести свой дневник.
А мы —
как страницы, что вырваны
из зеленых и солнечных книг
и остались одни
оглавления
в домоуправлениях
вместо них.

Но там, где мы числимся «выбывшими»,
вписаны
вы — бывшие мы.
Вы (как некогда мы)
про себя говорящие
«Мы».

Ты усмешкою сердце мне
не щеми.

Там имеются также и я
(как некогда я)
говорящие: «Я» —
про себя.

Оглянись,
там
один из будущих я,
роясь по букинистам,
обнаружил пустой переплет,
затесавшийся между томами
Дюма или Сартра,
без страниц, без заглавья, без автора…

Прыгает с восьмого этажа,
бежит по проспекту, размахивая бумагою,
кричит: «Товарищи, это ж я!
Я нашелся
однажды завтра!»

И — да, ему (а еще больше — нам!) очень повезло, что нет его стихов в школьной программе.

Услышимся :)

Impasse from Reel 13 on Vimeo.

Утырено у Никиты Корзуна

Чулпан Хаматова:

• Женщин и мужчин не бывает, бывают Личности, а бывает — планктон.
• В мужской природе — любить только себя. Прерогатива женщины — любить другого человека больше, чем себя. Потому, наверное, что мы рожаем детей, а вы — нет. От этого все наши различия и противоречия.
• Нам бывает страшно. И тогда вам надо вести себя, как родителю с ребенком: отвлекать внимание, ничего не требовать, а еще лучше — рассказать сказку. Про то, что туфелька никуда от Золушки не денется, будь у нее хоть сорок шестой размер ноги.
• Для женщины ваша готовность к поступку даже важнее, чем сам поступок.
• Ничто так не располагает к мужчине, как умение общаться с детьми.
• Умный мужчина не боится показаться смешным. Если человек в состоянии посмеяться над собой, это говорит о его внутренней свободе.
• В исламском мире у женщин нет никаких прав, в западном мире женщины отвоевали себе все права и не терпят даже намека на слабость. Мы же где-то посередине: с одной стороны, самостоятельные, но с другой стороны, будем рады, если вы поможете нам донести тяжелую сумку.
• Ничто так не обижает, как равнодушие мужчины, когда женщина плачет. Мужчина должен понимать, что слезы — это не уловка, а катаклизм, мировая катастрофа: взорвались все вулканы, все реки вышли из берегов, и надо немедленно любыми способами их остановить.
• Не стоит корить женщин за алогичные поступки. Их не надо понимать, ими нужно восхищаться.
• Иллюзия — великая вещь, не только в кино, но и в жизни. Любовь — это в первую очередь работа по созданию иллюзорного мира.

… длина пути перемещения мышей, записанного системой WebVisor (по состоянию на 02/03/2010), превышает восемьдесят пять тысяч двести шестьдесят семь кругосветных путешествий по земному экватору… Вы только представьте себе… 85.267 витков вокруг старушки Земли… Однако не хрен собачий… статистика…

Не буду здесь утомлять объёмным описанием трудов этого интереснейшего человека, но тем, для кого вопросы философии маркетинга не являются праздными, будет интересно познакомиться с некоторыми его работами. Кстати, сегодня, 1 марта, ему исполнилось бы 85 лет.

Теодор Левитт родился 1 марта 1925 года в Фольмерце, Германия. Первый опыт преподавания он получил в Университете Северной Дакоты и поразительным образом умудрялся сочетать профессорскую деятельность и работу в международных корпорациях в течении всей свой жизни. Большая же часть его творческой жизни связана с Гарвардом – он преподавал теорию бизнеса в Гарвардской школе бизнеса, был редактором «Harvard Business Review»… Лауреат огромного количества премий, в том числе премии Американской маркетинговой ассоциации “За выдающийся вклад в научное развитие маркетинга” и премии Уильяма Макфили, присуждаемую Международным советом по менеджменту за выдающийся вклад в развитие менеджмента.

Ещё в 70-х годах прошлого века он сформулировал идею бизнеса, смысл которого заключается в обслуживании клиентов, когда товары являются лишь средством удовлетворения запросов покупателей, а не самоцелью производителя. Потребители представляют собой достояние, которое необходимо сохранять и умножать в процессе осуществления повседневных отношений. Потребитель – главный актив бизнеса. Для того времени это был практически революционный взгляд на ведение бизнеса. В начале 80-х он поднимает проблемы дифференцирования товаров, вопросы глобализации рынков. В 90-х активно занимается вопросами восприятия рекламы, вопросами управления.

Зачастую работы Теодора Левитта становились предметом для самых оживлённых дискуссий. Более того, многие находят в его работах прямые противоречия между ориентацией на товары или на потребителя. Но, в любом случае, его труды заслуживают внимания много большего, нежели 90% современных книг и статей по маркетингу.

Наиболее известные работы Теодора Левитта:

Marketing myopia (1960)
Innovation in Marketing (1962)
Industrial Purchasing Behavior: A Study in Communication Effects (1965)
The Marketing Mode: Pathways to Corporate Growth (1969)
The Third Sector: New Tactics for a Responsive Society (1973)
Marketing for Business Growth (1976)
The Marketing Imagination (1983)
Thinking About Management (1990)

Кстати, тем кто готов побороться с англицким языком, предлагаю почитать статью «Marketing myopia» в оригинале, правда с комментариями и дополнениями от 1975 года. Но они её совершенно не портят.

Теодор Левитт умер после продолжительной болезни 28 июня 2006 года в Бельмонте, штат Массачусетс.

Первого апреля прошлого года в «Олимпийском» был концерт Земфиры, посвященный выходу альбома «Спасибо», и, конечно же, нет ничего странного, что тем вечером я оказался именно там. Минут за двадцать до начала звукорежиссеры начали крутить разную хорошую музыку, — очевидно, отобранную самой Земфирой Талгатовной для «настройки на волну» неотвратимо приближающегося концерта.

За две минуты до, в почти уже притихшем скудно освещенном зале, раздалась вот эта песня.

Михаил Зуев — Записки Меломана
Эпизод 11

Соловушка-Разбойница.
Janis Lyn Joplin

Не успели затихнуть последние слова, как пошло-поехало прекрасное шоу (Земфира — это вообще отдельная тема с большой буквы), но «Mercedes Benz» после этого надолго поселился в моей голове — хорошо обосновался, как в теплом гараже :) И тогда я решил переслушать все то, что было мне доступно из Дженис Джоплин — впервые за три десятка лет.

Наверное, это превратилось в наваждение — но следующие две недели мне не хотелось слушать никого, кроме нее.

Если бы просто слушать — это ладно, но ведь всякие мысли в голову лезли.

Почему?

Почему двадцатисемилетнюю девочку, всегдашнюю отличницу и перфекционистку во всем, нашли мертвой октябрьским утром в номере дешевого мотеля с зажатыми в кулаке четырьмя долларами?

Почему она за девять лет на сцене смогла сделать больше, чем иные — за полвека?

Почему, обладая практически оперными вокальными данными, она не придерживалась канонов — и делала и в студии, и на сцене со своим голосом все, что хотела? — и все равно это было виртуозно!

Ей был безусловно подвластен любой музыкальный материал, за который она бралась.

Потому что она пела Душой, а не голосовыми связками и резонаторами. Ей никто не «ставил» вокал, и певческого диплома у нее не было.

Дженис Джоплин была явлением иного порядка. И поэтому ей не надо было дрыгаться под «унца-унца» на сцене, а потом дома, типа «для себя», петь джаз и соул. «Важней всего погода в доме» — ага.

В материальном мире от Дженис не осталось ничего — даже ее прах развеян над океанскими водами Калифорнийского побережья. Но бессмертным это неважно.

В жизни каждого человека есть две даты — первая и последняя. Но не для Дженис — последняя дата к ней неприменима.

А первая — она завтра, 19 января.

И так будет всегда.

Услышимся :)

Ну вот и наступил первый понедельник совсем еще юного года. Праздник продолжается, но это вовсе не причина для остановки публикации «Записок Меломана». Новый год нам не помеха :) Вперед с новыми силами.

«Никогда не анализируй, из чего сделано то, что ты ешь, и как устроен тот, кого ты любишь». Именно поэтому я сегодня ощущаю себя в затруднительном положении. Но, все же, попробую.

Михаил Зуев — Записки Меломана
Эпизод 09

Великолепное шоу на Небесах.
Richard William Wright

Даже если бы мистер Райт не сочинил за свою жизнь больше ни одной вещи, это не смогло бы изменить реальность — реальность, в которой он останется навеки вписанным большими буквами во Всемирную Историю Музыки.

Это уже совсем недавно, когда Рик навсегда ушел в Зазеркалье, его товарищи по Pink Floyd, словно сговорившись, выдавливали из себя скорбные слова.

Дэвид Гилмор:

«Никто не может заменить Ричарда Райта. Он был моим музыкальным коллегой и моим другом. В потоках аргументов о том, кто или что такое Pink Floyd, громадный вклад Рика часто был забыт. Он был благородным, скромным и закрытым, но его душевный голос и игра были необходимыми, волшебными компонентами наиболее узнаваемого звучания Pink Floyd.

Я никогда не играл ни с кем, даже похожим на него. Гармония его и моего голоса и наша музыкальная телепатия достигли своего первого большого расцвета в 1971 в «Echoes». На мой взгляд, все лучшие моменты PF — это те, где он проявил себя в полной мере. В конце концов, без «Us And Them» и «The Great Gig In The Sky», которые он написал, какой бы была «The Dark Side Of The Moon»? Без его тихих прикосновений альбом «Wish You Were Here» не был бы всецело завершен.

В наши средние годы он в силу разных причин потерял ненадолго свой путь, но в начале девяностых, в альбоме «The Division Bell», его живость, искра и юмор вернулись к нему, и затем реакция публики на его появление в моем туре 2006-го года была очень радостной, и это знак его скромности, что те стоячие овации стали огромным сюрпризом для него (но не для нас). Как и Рику, мне нелегко выразить чувства словами, но я любил его и мне будет его очень не хватать».

Ник Мэйсон:

«В действительности, как и в любой группе, вы никогда не можете четко выделить, кто что делает. Но Pink Floyd не были бы Pink Floyd, если бы у нас не было Рика. У меня сейчас возникло чувство, особенно после войны, которую вели Роджер и Дэвид, пытаясь выяснить, где был чей вклад, что, наверно, Рик был слишком задвинут на задний план. Потому что звучание Pink Floyd это больше чем гитара, бас и ударные. Рик был тем саундом, который связывал все вместе».

Роджер Уотерс:

«Мне было очень грустно узнать о безвременной смерти Рика, я знал, что он был болен, но конец настал внезапно и шокировал. Мои мысли с его семьей, особенно [дочерьми] Джеми (Jamie) и Галой (Gala) и их мамой Джульет (Juliet), которую я знаю с давних пор, и которых я всегда очень любил и которыми очень восхищался.

Что касается его работы, сложно преувеличить важность его музыкального голоса в Pink Floyd 60-х и 70-х. Интригующие, с оттенками джаза, модуляции и войсинги, так хорошо знакомые в «Us And Them» и «The Great Gig In The Sky» и придавшие этим композициям экстраординарную человечность и величественность, были вездесущими во всей совместной работе, которой мы вчетвером занимались в те времена. Ухо Рика было основой для нашей гармонической прогрессии.

Я очень благодарен возможности снова наладить контакт с ним, Дэвидом и Ником, которая мне представилась благодаря Live 8 в тот последний раз. Я бы хотел, чтобы их было больше».

На Live 8. Вместе.
Никто еще не знает, что это в последний раз.

Да, это теперь все всё поняли. А раньше, в реальной жизни, все было совсем иначе.

Роджер Уотерс просто вышиб Рика Райта из Pink Floyd во время записи «The Wall» (1979), превратив его из члена группы в сессионного музыканта. Понятно, у всех нервы были на пределе. Да и Роджер — мужчина решительный. Он просто сказал, что заберет весь свой материал к альбому, если Рик не пойдет вон.

А Рик — что Рик? Рик просто улыбнулся и вышел. Неужели соавтору вот такой вещи нужно было что-то кому-то доказывать, пусть даже это сам Роджер Уотерс?

Кстати, Pink-Floyd.ru сообщает:

04.12.09. «The Dark Side of the Moon» в предновогоднем чарте

В обновившемся 3-го декабря хит-параде Billboard 200 на 189-й позиции фигурирует альбом Pink Floyd «The Dark Side of the Moon». Его возвращение в список из 200 наиболее популярных и продаваемых в Америке альбомов произошло впервые с 8 октября 1988-го года. Таким образом, первая неделя декабря 2009 года стала 742-й неделей пребывания «The Dark Side of the Moon» в топ-листе журнала Billboard.

742 недели в топе Billboard… Интересно, в каком топе был бы «The Dark Side of the Moon», если бы не изумительные композиции Рика, и не его потрясающий звук, превративший и без того нерядовой альбом в абсолютный неоспоримый шедевр. Нет ответа… А, может быть, все же есть?

Последний по хронологии альбом Pink Floyd — «The Division Bell» — вышедший 30 марта 1994-го, оказался последним по факту. Смерть Рика Райта навсегда перечеркнула надежды на объединение группы.

Вот одна из композиций «второго плана», звучащая с альбома.

Она написана Риком от первой и до последней ноты.

Рик не был публичным человеком. Его личная жизнь всегда оставалась надежно скрытой от посторонних глаз.

Рик с женой третьей женой Милли и сыном Беном, 1993

Но, судя по фотографии, в этой жизни все было хорошо.

Когда Рика не стало, таблоиды живо обсуждали, кому и какое наследство он оставил. То есть, сколько миллионов фунтов и какую недвижимость.

А наследство-то было совсем другим.

«Иногда я сидел на репетиции или на саундчеке и что-то играл, слегка импровизировал, а Дэвид подойдет и скажет: «Что это было? Это здорово!», а я говорю: «Понятия не имею, я не смогу повторить».

Для меня играть музыку похоже на медитацию. Я что-то играю и не знаю ни откуда это появилось, ни почему мои руки сделали то, что сделали — я только позволяю этому выйти наружу.

И такие мгновения действительно драгоценны».

«Для меня действительно ценно, что я могу ходить по улицам, и люди подходят и просто говорят: «Спасибо вам за вашу музыку», а не просят автограф. Я не хочу никому ничего доказывать, у меня нет никакой потребности быть «засвеченным».

Да и зачем она бы была нужна ему — человеку, подарившему вечную музыку десяткам миллионов людей. Один из них — я.

Я люблю тебя, Рик.

Услышимся :)

Использованы материалы с Pink-Floyd.ru,
одного из лучших сайтов в мире «по тематике».

На паре крыл
(и мне бы! и мне бы!)
корабль отплыл
в открытое небо.

А тень видна
на рыжей равнине,
а крик винта —
как скрип журавлиный,

А в небе есть
и гавань, и флаги,
и штиль, и плеск,
и архипелаги.

Счастливый путь,
спокойного неба!
Когда-нибудь
и мне бы, и мне бы!..

Микалоюс
Константинас
Чюрлёнис

Семён
Исаакович
Кирсанов

Ничего удивительного… В дневнике моего деда обнаружились записи относительно расчёта себестоимости! Вторым параграфом идёт решение задачи снижения себестоимости. Вот так! А вы думали, если верить нашим кинохроникам, что наши предки только лопатами махали, шпалы клали, ходили на парады, да стучали друг на друга? Оказывается нет.

И никакая ВеКаПеБе не отменяла теорию сопротивления материалов, вопросы экономической эффективности производства или проведение хирургических операций в военно-полевых условиях. Вот такое неожиданное открытие…

Интересно, как отнесутся потомки к нашему сегодняшнему дню лет так через 100. Как будут трактовать происходящее за окном? Какие модели мабил займут почётное место в музейных витринах? И будет ли открыта экспозиция «Костюм братеевского хипстера начала ХХI века»… Не знаю… Наша история прошлая и будущая столь непредсказуема…

James Douglas «Jim» Morrison
December 8, 1943(1943-12-08) — July 3, 1971

The Doors — Light My Fire

Завтра 29 лет, как нас нет с Джоном Ленноном.

Михаил Зуев — Записки Меломана
Эпизод 05

Последнее интервью.
John Winston Ono Lennon

«Мечта закончилась, — напоминал нам Джон, — пора возвращаться к реальной жизни». И он сам в 1975 году, незадолго до рождения сына Сина и под конец своей многолетней битвы с властями за право проживания в США, исчез из поля зрения публики.

В «мечтах» оставались все те же «Битлз», несмотря на затворничество Джона Леннона, старый миф жил и жил. Ходили слухи, что Леннон катается на мотоцикле по двадцати восьми комнатам пяти совмещенных квартир, без устали слушает старые битловские записи и считает новые седые волосы. Один из репортеров якобы засек Джона в рокклубе в компании двух телохранителей, призванных «блюсти репутацию». Другой обнаружил семейство «на природе» в Виргинии и поспешил оповестить мир, что Леннон занялся разведением коров. Чем же стал теперь на самом деле своенравный артист?

…Я встретилась с Джоном и Йоко во время записи «Фантазии для двоих» (последняя пластинка Леннона. — Ред.). Он приветствовал меня в старой ливерпульской манере: «Привет, я Говард Гарбо — или Грета Хьюз, как там у вас принято сейчас?» — и слегка подмигнул Йоко, и его длиннющий нос, славный нос Сирано, окончательно убедил меня, что все на месте.

Освобождение

— Почему вы на целых пять лет исчезли?

— Потому что мне будет сорок, а Сину будет пять, и я хотел отдать ему пять полноценных лет, быть с ним все время. Я не видел, как вырос мой первый сын, Джулиан, а теперь это семнадцатилетний мужчина, он звонит мне по телефону и говорит о мотоциклах. Меня совсем не было в его детстве. Я был на гастролях. А мое детство было другим… Я не знаю, какую цену надо заплатить, не знаю, как срабатывает этот механизм, но знаю точно — за невнимание к детям приходится расплачиваться. И если бы я не уделил Сину внимания от нуля до пяти лет, не уверен, что это удалось бы возместить от шестнадцати до двадцати. Это мой долг, это закон жизни — так или иначе посвятить себя ребенку.

— Вы решили сбежать от музыки как таковой или от проблем, связанных с тем, что вы — Джон Леннон?

— И от того, и от другого… Видите ли, я подчинялся всяческим контрактам с двадцати двух лет, и всегда я что-то был обязан. Обязан написать сто песен к пятнице, обязан выпустить пластинку к субботе, обязан то, обязан это. Когда-то, в детстве, меня озарило: я должен стать артистом, чтобы быть свободным. Но неожиданно все вышло прямо наоборот. Я должен что-то фирме грамзаписи, должен прессе, должен публике, должен американской иммиграционной службе, должен идти в суд каждый раз, когда какой-нибудь подонок атакует меня на улице, и я сказал себе: «Что за чертовщина? Какая же это свобода?»

А в музыкальном бизнесе ведь как? Если имя не упоминается в светской хронике, если нет тебя в списках бестселлеров или на вечеринке у Мика Джеггера или Энди Уорхола — значит, ты вообще не существуешь. И этого смертельно боятся все модные музыканты.

Вначале было очень трудно ничего не делать в музыке, потому что я чувствовал, что могу много писать. Но я не желал записывать музыку именно потому, что все считали, что я должен это делать, и мне пришлось пройти через долгий и тяжелый период остывания; обычно люди испытывают это, когда выходят на пенсию, лет в шестьдесят. А затем я привык и стал нормальным домохозяином, переключив все свое внимание на Сина.

— Вы совсем перестали слушать музыку?

— Я слушал в основном классическую или фоново-развлекательную музыку. Меня не интересуют работы моих коллег и тому подобное. Я имею честь никогда не посещать модные дискоклубы и ни разу не был ни в одном рок-клубе. В «Сохо ньюс» писали, что я ходил смотреть на Джерри Ли Льюиса в «Риц». На самом деле я не бывал и там. Забавно, как образ артиста существует независимо от него самого, живет своей жизнью…

— Но вы не чувствовали, что упускаете нечто?

— (Слегка раздраженно) Это как спрашивать у Пикассо, ходил ли он давеча в музей… Пикассо не ходил смотреть чужие картины. Он жил в своем доме, и люди приходили смотреть на него. Так же и я. Все эти «соперники» меня совершенно не интересуют, если это только не нечто феноменальное. Кстати, все исполнители, которых я когда-либо видел на концерте, разочаровывали меня. Пластинки были лучше.

— В возрасте двадцати трех лет вы написали: «Женщина должна быть ласковой и неслышной». Судя по вашим отношениям с Йоко, взгляды изменились?

— Да, Йоко изменила мои представления. С самого первого дня она потребовала равных со мной прав, равного пространства и времени. Она вошла в мою жизнь тогда, когда все мне прислуживали и любая прихоть удовлетворялась. Я думаю, именно это убило Элвиса Пресли и многих других. Королей всегда убивают придворные, а не враги. Король перекормлен, перепоен, напичкан наркотиками и самодовольством — всем, что связывает его с троном. Большинство людей в такой ситуации уже не в состоянии воспрянуть духом: они погибают, физически или умственно.

А Йоко, кроме того, что научила меня уважать женщин, еще и вызволила меня из этой гнилой ситуации. Вот так для меня закончилась история «Битлз». Йоко не раскалывала «Битлз», просто она дала мне почувствовать, что я — это, так сказать, «Элвис Битл», окруженный льстецами и рабами, которые были заинтересованы только в том, чтобы положение дел никогда не менялось. А это предрекало смерть.

— И тогда вы решили покинуть «Битлз»?

— Я искал повода уйти из «Битлз» примерно с 1966 года. Но не хватало духу это сделать. Потому что я не знал, что буду делать дальше. Я помню, почему я снялся в кино: «Битлз» прекратили гастрольные поездки, и мне стало нечего делать, и вместо того, чтобы вернуться домой, быть с семьей, я отправился с режиссером Ричардом Лестером в Испанию, потому что нуждался хотя бы в каком-то эквиваленте сцены.

Тогда я в первый раз подумал: «Боже, что тебе останется делать, если «Битлз» не будет? Без группы нет никакой жизни». Именно эти мысли заронили во мне зерно замысла как-то уйти из «Битлз» самостоятельно, не дожидаясь, пока они сами развалятся, а я окажусь у разбитого корыта. Но я никак не мог выйти из этого дворца…

— А у других возникали подобные мысли?

— Можете мне поверить: остальные об этом и не помышляли. Вот почему они до сих пор в состоянии шока. Пол так и продолжает тянуть воз, он не останавливался ни на один день.

— Йоко, а что привлекло вас в Джоне?

— Наверное, женское чутье сработало. Я встретила этого парня, который был похож на настоящего, ответственного мужчину, и мы поняли друг друга. Меня сразу поразила его тонкость. Я подумала: он понимает меня, хочет понять. Это редкое качество. Большинство мужчин даже не старается.

— Джон, может быть, то, что вы приняли такое участие в семье, в детстве сына, — это своего рода искупление вины?

— Возможно. Если я не гожусь для воспитания ребенка, то не гожусь и для всего остального. Не имеют значения мои артистические достижения, или сколько я продал пластинок, если я не могу наладить отношения с людьми, которых люблю, все остальное — ерунда.

Творчество

— Мне кажется, никто не ожидает, что дуэт «Джон и Йоко» будет иметь такое же влияние, как «Битлз»…

— Мы не собираемся сравнивать себя с «Битлз». Любой, кто поставит рядом нас и тех четырех парней, будет неправ. У Пола нормальная рок-группа, те же четыре парня, и то, мне кажется, не стоит искать какие-то параллели между «Уингз» и «Битлз».

— Ну ладно, сформулируем проще: как вы представляете себе ваш образ? Как вы хотели бы воздействовать на публику?

— Просто Джон и Йоко представляют нечто. Нравится — слушайте, не нравится — не слушайте…

— (Йоко) Нельзя заранее предугадать воздействие, конкретную реакцию…

— (Джон) Если об этом специально думать, то ничего путного не сделаешь. Я давно заметил: если начинаешь думать или что-то прикидывать, когда поёшь, то обязательно фальшивишь или сбиваешься. Все выходит правильно, только если не думаешь. Предполагать, что предположительно предположат люди, прослушав ту или иную песню, нам совершенно ни к чему — иначе мы просто не сможем творить. А воздействие никуда не денется, едва песни зазвучат в эфире, и уж тогда мы будем следить за их судьбой, гадать и надеяться.

— (Йоко) Помните эту притчу про сороконожку, которую спросили, как ей удается так здорово ходить на стольких ножках? Она задумалась и не смогла дальше идти…

— Вы видите сильные и слабые стороны своего сотрудничества?

— (Йоко) Мне кажется, вместе мы очень сильны. Я не вижу никаких слабых мест.

— (Джон) Да, сейчас нам работать намного легче, чем вначале. Потому что в те годы я еще нес в себе массу барахла в духе «Битлз».

— Почему вы покинули Йоко в 1973 году?

— На самом деле мы расстались потому, что она меня выставила за дверь. Так что я (смеется) был оставлен на произвол, и никто не мог защитить меня от самого себя. Что было очень полезно. Ведь я давно утратил способность следить за собой, а стоило бы. Всегда или Эпштейн, или Пол проявляли обо мне самую трогательную заботу. Хотя винить их в этом нехорошо.

— Почему Йоко вас прогнала?

— Я был животным, невнимательным и неделикатным, и она справедливо подумала: «Пусть себе живет, но не со мной». Довольно долго пришлось ждать, пока она не сказала мне: «Ладно, приходи, повидаемся». С тех пор мы уже не расставались… все было в порядке.

— Не думаете ли вы, что ваша теперешняя забота о Сине как-то связана с тем, что ваш отец бросил семью?

— (Смеется) Нет, тогда бы я проявил не меньше заботы о Джулиане. Я думаю, что это объясняется другими причинами. Джулиан родился, когда мне было двадцать три, «Битлз» были на пороге успеха. Я был молодым пацаном и не испытывал никакого чувства ответственности за то, что привел в мир нового человека.

— Хотелось бы вам, чтобы музыка играла в жизни Сина такую же роль, как в вашей?

— У меня нет никаких амбиций в отношении сына, я только хочу, чтобы он был здоровым и знал, что я люблю его. И что и Йоко, и я всегда будем за него. Будет ли он музыкантом, артистом или кем-либо еще — его дело.

— Он музыкален?

— Конечно. Еще в родильном доме няньки кормили его под музыкальные радиопередачи. Он так привык к этому, что и дома, когда я даю Сину есть, включаю музыку: бум-бум-ди-думм… и хотя музыку он слушает все время, меня он играющим никогда не видел. У меня есть гитара, но за пять лет я и не припомню, когда ее доставал. От соседей он узнал, что я был когда-то связан с музыкой. Он прибежал домой и спрашивает: «Папа, ты пел? Ты был «битлом»?» Ответил ему: «Да, вроде того…»

— Он понимает, кто такие были «Битлз»?

— У него существует представление, что был такой ансамбль и я в нем играл. Но представление довольно смутное… Скажем, он не уверен, играла ли там и мамочка тоже.

— Вернемся к началу разговора, вы чувствуете, что настало время снова заняться музыкой?

— Да, хочется поработать вместе с Йоко.

— А почему не соло?

— Одному чертовски скучно. Когда я только расстался с «Битлз», мне казалось, что записать одному целый альбом — это потрясающе! Но вскоре это обернулось тоскливой поденщиной. Я начал подкладывать в свои «сольные» пластинки какие-то ненужные инструментальные куски, дурацкие куплеты — только чтобы заполнить место… А сейчас мы хотим сделать что-то вместе по многим причинам. Пять лет я был домохозяином, а Йоко занималась только деловыми вопросами. Теперь пора.

— А почему вы не могли вести дела семьи?

— Потому что я не способен на это. У меня лучше полу чается готовить и присматривать за ребенком, а у Йоко — вести дела с банкирами и юристами. Ведь история с «Битлз» продолжается, и в нее вплетены масса денег и людей. Чем нанимать адвоката или какого-нибудь менеджера за пару миллионов в год, пусть лучше это делает Йоко. Она хорошо знает математику и умеет играть в покер… А мне нравится быть дома. Читать. Дома никогда не надоедает.

— Не слишком ли тщательно вы изолировали себя? Стоит ли убирать все антенны?..

— Стоит. Я исчезал много раз. Однажды — с Маккартни в Гималаи… Вся пресса хихикала: посмотрите на этих идиотов, но я спокойно просидел три месяца в горах. Однажды мы вернулись из Гамбурга, точнее, нас оттуда выдворили, и я не контактировал с остальными целый месяц… в девятнадцать лет это не так мало. Я исчезал, чтобы подумать: стоит идти дальше той же дорожкой или нет. Джорджа и Пола это часто бесило: они хотели работать, работать, а я исчезал.

Так что я наполовину монах. Наполовину артист. И я чувствую, когда надо сменить роли, в этом, возможно, секрет моего выживания. Периоды активности и исчезновений для меня так же естественны, как выдох и вдох… Теперь я прекрасно знаю жизнь домохозяек и понимаю все их жалобы. Я жил точно так же, как миллионы обремененных домом женщин. Я богатая домохозяйка, но это не снимает забот и не делает пеленки суше. Ну а сейчас вот эта домохозяйка решила немного подумать и о творческой карьере…

— Как-то слишком уж гладко потекла ваша жизнь…

— Что ж, именно поэтому мы и решили, что нужны перемены. Творчество — это дар. Я мог бы симулировать творчество, как это делают многие артисты, ставшие мастерами своего дела. Я тоже мастер, тоже прекрасно владею ремеслом и вполне мог бы попасть в книгу рекордов Гиннеса или быть посвященным в пэры… Но мне хочется создавать нечто настоящее. А ощутить такое вот неподдельное творческое вдохновение можно только тогда, когда в мыслях нет суеты, когда ты чист и спокоен.

Понимаете, яблоко не упало бы на голову Ньютону и его не осенило бы, что означает это падение, если бы он не сидел под деревом. Мечтал. То же самое и с музыкой — она должна приходить сама. Престиж, деньги, честолюбие, авторские права — все ерунда. Не для этого я занимаюсь музыкой, а для того, чтобы хоть раз в десять лет ощутить эту радость, когда на голову падает яблоко. И не надо свято верить в то, что я это создал, что это МОЯ собственность… кто-то поет МОЮ песню или они украли МОЮ музыку.. Вера в это рождает смуту в душе, и божественный дар переходит к другому. Человек становится ремесленником. Ничего не имею против них, но мне это неинтересно.

— А почему вы решили писать поп-музыку?

— Потому что я люблю так называемую поп-музыку! Я могу раскритиковать эту музыку в пух и прах не хуже любого критика. Могу похвалить ее, могу принизить ее, могу взглянуть на нее с точки зрения социологической, антропологической, исторической… Какой угодно. Но если отбросить все размышления, это та музыка, которую мне нравится слушать. Это народная музыка. Фольклор. Я всегда так считал, и то, что я пишу,— это народная музыка. Я не пытаюсь ее интеллектуализировать. Не стремлюсь, чтобы она звучала как симфония, и не представляю из нее всякие фальшивые, надувательские формы типа «рок-оперы». То, что приносит мне творческое наслаждение, является мне в форме простой популярной музыки. Вот так. Если бы это приходило в форме живописи, я бы писал картины.

— Ваш новый альбом будут сравнивать с предыдущим…

— Предыдущий назывался «Стены и мосты». С тех пор прошли целые световые годы… Музыка, как, например, и приготовление пищи,— это отражение, даже своего рода декларация состояния ума в данный момент. «Стены и мосты» — работа ремесленника. Мастерство в ней присутствует. Но в ней нет вдохновения. Она ущербна и болезненна. Потому что я в то время был в прескверном состоянии. Сейчас — нет, и новый альбом будет совсем в ином духе.

— А как в этом смысле альбом «Имеджин»?

— О, тогда я был в полном порядке! Со мной играл «Пластик Оно Бэнд», самый сильный состав, я как раз вы шел из очередного десятимесячного «исчезновения»: лежал в клинике и писал песни. Короче, каналы были прочищены.

— Эти пять лет вы тоже «прочищали каналы»?

— Да, потому что мусора накопилось слишком много. Если вокруг тебя суета и бедлам, это не может не сказаться и на внутреннем мире. Ведь все, что вокруг,— это и отражение наших собственных неврозов, и наоборот. Чтобы дойти до сути музыки, необходимо очистить ум, достичь прозрачности мыслей. А суть музыки для меня — это простота и общение.

— Что вы думаете о последнем альбоме Пола?

— Я думаю, он пустой, и отражает только неразбериху и грусть. Больше я ничего оттуда не почерпнул. Грусть.

— А в вашей жизни совсем нет неразберихи, трений?

— Трение — это сама жизнь. Проснуться утром и прожить очередной день — в этом столько всего, в основном этого самого «трения». Задача художника — выразить это в произведениях искусства. Выразить от имени тех людей, которые не умеют этого сделать, или не имеют времени и возможностей. Это моя функция в обществе, моя работа.

— Но вы не очень-то утруждаете себя последние годы…

— А к чему спешить? От «Битлз» все тоже постоянно требовали работы, работы, потому что боялись, что мы вот-вот распадемся, и только сами «Битлз» знали, на что они способны и когда они способны. Я тоже знаю, что я смогу сделать и в какое время. Подходящее время. Жизнь длинна. То, что моего имени нет в заголовках и списках хитов, не беспокоит меня. Проблема лишь в том, как лучше выразить себя и тут спешка может повредить. Пять лет! Я мог бы молчать двадцать лет. Есть авторы, которые пишут по двадцать лет одну книгу, другие за месяц успевают настрочить пятнадцать. Я не считаю, что одни обязательно лучше других. У всех по-своему. И у меня в том числе.

— Но с 1969 по 1974 год вы стабильно выпускали по альбому в год.

— И ни один из них не был до конца таким, как мне хотелось. Даже «Имеджин», на мой взгляд, я слишком подсластил — по вкусу публики. Я небезупречен. Но у меня есть свои идеалы самовыражения в искусстве, и я буду к ним стремиться. Еще несколько десятков лет у меня есть — времени вполне достаточно. А все эти страхи поп-звезд и кинозвезд перед «старением» меня совершенно не касаются.

— Я читала одну статью, где автор назвал «Битлз» стражами детства. Мне тоже всегда казалось, что в ваших песнях есть это чувство: не хочу быть взрослым…

— Не думаю. В детстве людям внушают, как надо вести себя в классе, а спустя десять лет — как надо сидеть в офисе и делать карьеру. Я понимаю взросление как процесс осознания того, что тебе по-настоящему надо делать. И «Битлз» как раз предлагали такое решение.

Возрождение «Битлз»?

— Почему вы так отрицательно относитесь к идее воссоединения «Битлз»?

— Я не люблю об этом говорить. Ринго однажды заметил: «Сказать «никогда» может только нехороший человек»,— и в самом деле, кто знает, что еще может произойти. Поэтому никто из нас и не говорит «никогда». Но говорить «может быть» я тоже не хочу, потому что знаю, что об этом моментально раструбит вся пресса как о почти свершившемся факте, и откуда-то всплывет масса непонятных личностей, готовых «все устроить», и коммерсантов, объявляющих в интервью «да, мне удалось собрать «Битлз»…». Это все уже бывало, и не один раз. Поскольку любое высказывание может навредить, лучше помолчать. Могу уверенно сказать только одно: если «Битлз» когда-нибудь и соберутся снова вместе, они сделают это сами, без чьей-либо помощи. Так, как это однажды едва не случилось на «Концерте для Бангладеш».

— Вы отдаете себе отчет в том, что «Битлз» объективно нужны нам, как важнейший химический компонент, что ли, нашей жизни?

— Нет! Сейчас совсем другие времена, и «Битлз» уже не могут значить того, что значили. Сейчас вы можете с таким же успехом затребовать любой другой «химический компонент». Чем вам сейчас могут помочь «Битлз»: закончить колледж? Найти работу? «Битлз» слеплены из того же теста, что шестидесятые годы, и они неотделимы друг от друга. А сейчас, для моей сегодняшней работы, опыт «Битлз» мне совершенно не нужен. И не будет нужен. Даже если Джон и Пол соберутся вместе с Джорджем и Ринго, «Битлз» не будут тем, что были. Тем, что вы, возможно, от них ждете…

— В последние десять лет вы все шли настолько разными путями в музыке, что, мне кажется, было бы очень интересно, что у вас получится совместно в студии?

— Было бы не менее интересно, если бы я пошел в студию вместе с Миком Джеггером или Йоко Оно. Я предпочел Йоко Оно, потому что это интереснее лично мне.

— Люди тоскуют по добрым старым временам…

— Это бред, это как призывы вернуться назад к Гленну Миллеру. Какого черта? Хотите Гленна Миллера? Слушайте на здоровье его пластинки! Все, что «Битлз» могли дать, и в лучшем виде, имеется на записанных нами пластинках. А эти четыре парня никогда уже не будут теми же, даже если очень захотят. Ну, предположим, мы вновь объединим усилия с Полом Маккартни. Может быть, и нет. Что до присутствия Джорджа и Ринго, то оно может иметь только символическое значение, не более того.

— Почему только символическое?..

— Потому что всю музыку создавали Пол и я, не правда ли? А остальное не имеет значения. Но и нам с Полом вместе делать нечего. Что из этого выйдет?.. Одна скука.

— Вы общаетесь с Полом?

— Я не общаюсь ни с кем.

— Маккартни в одном из последних интервью сказал, что вы с Йоко перепробовали уже все возможные роли, кроме одной — быть самим собой…

— Просто Пол ни черта обо мне не знает, а сказать ему что-то надо… Ему всегда было ужасно интересно: что это я делаю? Что это я такое выдумываю? Но сейчас уже десять лет, как я с ним практически не общаюсь. Знаю только из газет, что он вовсю стрижет купоны. А вот что у него на душе? Этого прессе обычно не поверяют.

— Йоко говорила, что вы виделись с Полом…

— Да, года два или три тому назад, уже точно не помню. Он объявился у меня под дверью с гитарой под мышкой. Я ему сказал: «Звонить надо прежде. Я намучился с ребенком, устал, а тут еще ты со своей поганой гитарой…»

— У вас была вражда?

— Да какая там вражда! Я и не вспоминаю о ней, пока кто-нибудь не заведет разговор. Я мог бы говорить о Поле до бесконечности, потому что знаю о нем все. Но сказать-то, собственно, нечего.

— Почему Пол пришел к двери вашей квартиры?

— Думаю, ему было скучно. Пол достиг того, чего всегда хотел, полного контроля. И ему стало скучно, потому что полный контроль — это еще и изоляция.

— Судя по тому, что на своей последней пластинке («Маккартни II». — Примеч. пер.) Пол играет один на всех инструментах, «полный контроль» ему еще не наскучил.

— Может быть, и так. У него могла быть масса причин, чтобы зайти ко мне. Я могу гадать об этом так же, как и вы. Поймите, меня совершенно не волнуют «Битлз».

— А вы помните, каким были до «Битлз»?

— Все эти пять лет я старался вспомнить. Помните, я говорил об ощущении от многолетней шелухи? Однажды Йоко послала меня в кругосветное путешествие, одного. Я много раз бывал одинок, но один я оказался впервые за почти что двадцать лет. (Быть одному и быть одиноким — это очень разные вещи.) Я оказался сам по себе, и я ничего не знал, ничего не умел… Чертовым поп-звездам позволено ничего не уметь… Не знал, как устроиться в отель, как заказать что-то, как вызвать горничную… Я был знаменитостью, и я был изолирован.

Я боялся людей, боялся, что они что-то сделают со мной, узнав знаменитость. Я давным-давно не сталкивался с жизнью, и этот страх был для меня оправданием. И вот я сидел в комнате отеля в Гонконге один. Я страшно разнервничался, и я залез в ванну. (Женщины, я заметил, так часто делают, чтобы успокоиться.) И я расслабился, удивительно расслабился. И будто бы вновь узнал себя. Это я! Этот спокойный, отдыхающий человек — я! Я вспомнил это чувство двадцатилетней давности. Ощутил себя тем самым парнем, которому было наплевать на достижения и хитовые пластинки, агентов и поклонников, который был сам по себе и знал, что делает.

— Вам нравится быть одному?

— Да, очень! Только когда я оказался один, я снова открыл те ощущения, которые я испытывал в юности. Я помню один случай в моей жизни, когда мы с тетей ходили по горам в Шотландии, далеко на севере. И тогда я впервые почувствовал это, такое потрясающее ощущение… Я еще подумал тогда: наверное, это то, что называется прекрасным, или поэтичным, или черт те как еще… Когда я смотрел кругом, мне казалось, что это галлюцинации. Понимаете, когда идешь, и земля под тобой как будто шевелится, и вереск, и горы — и вот тут приходит это чувство. Что-то. И это как раз то, что заставляет рисовать или писать, потому что это так захватывает, что не может остаться внутри.

Хочется об этом рассказать, но как? Описать словами невозможно… и вот тогда берут в руки кисти, пишут стихи и все такое. И это чувство было со мной всю жизнь. Именно поэтому, когда вы все толковали, что здорово бы Ребятам Собраться Снова Вместе, я говорил: «А зачем?» Потому что чувство было у меня и до «Битлз», и есть теперь. Это абсолютное чувство. И оно есть у каждого, но большинство людей не позволяет себе… А я промечтал все так называемые учебные годы. Я был в полном трансе двадцать лет, потому что кругом была только скука. Я или фантазировал, или смотрел фильмы, или проказничал.

— Это напоминает строчки из новой песни «Смотрю на колеса»…

— Да, потому что там говорится, что все, кто комментирует мою жизнь последних лет — критики, пресса, деловые партнеры, другие артисты, — все они в точности как те давние учителя из школы, которые делали мне в дневнике замечания вроде: «Слушал невнимательно, отвлекался, не выполнил задания», или: «Проявил несерьезность, позволял себе смех…», «Леннон, встаньте», «Леннон, сядьте», «Леннон, сделайте». Хватит, зачем? За эти годы я смог вновь почувствовать себя. Освободиться от всего лишнего, от «Битлз» в том числе. Я — это я, и это прекрасно. Это — как ходить по тем горам.

Опубликовано в журнале «Ровесник» 1 мая 1984 года.
Автор: Барбара Гростарк, перевод с английского Т. Артемова.
Интервью состоялось за 60 дней до 8 декабря 1980 года.
Текст публикации взят с http://beatles-online.narod.ru/Lennon/Rovesnik-1984.htm

***

Вместо послесловия

Большую цель можно достигнуть.

Мальчик заблудился в лесу.

Он не знал, что делать и куда идти. Начал даже плакать.

Но потом взял себя в руки, набрался храбрости, забрался на большое дерево и увидел свой путь. Где нам найти такое дерево, чтобы не плутать в жизни? Такое дерево есть. Это наша большая цель, но она должна быть действительно большой, как это дерево. А значит, лежать за пределами жизни.

Большая цель — это цель, которую можно достичь. Но только после смерти. Маленькие цели можно достичь и при жизни.

Большая цель помогает увидеть свой путь. Мы его можем узнать сразу. Да вот же он, как я сразу не сообразил?!

Мы его узнаем сразу, если есть большая цель. Человек, имеющий большую цель, знает свой путь.

Человек, не имеющий большой цели, не знает свой путь. Это непутевый человек. Ведь он ставит только цели, достижимые при жизни.

Владимир Тарасов — Принципы жизни

***

Мы с вами еще здесь. Значит — услышимся :)

Farrokh Bulsara
(Freddie Mercury)
September 5, 1946 — November 24, 1991

Queen — These Are The Days Of Our Lives