В прошлый раз мы говорили о телепатии и совпадениях. И сегодня речь начнем с них же.

«Вскоре появился диск — пластинка Тухманова «Как прекрасен мир». Сегодня ее называют первым «концептуальным» альбомом нашей эстрады. Две песни исполнил Александр Градский. «Жил-был я»… Это был, несомненно, хит, который, словно заснеженная вершина горы, возвышался над остальным музыкальным материалом диска. Купить эту пластинку было непросто, особенно у нас, в провинции. Долгое время я попросту игнорировал остальные песни альбома, сразу ставил «Жил-был я»…

В журнале «Песни радио и кино» напечатали текст и ноты этой песни. Стихи Семена Кирсанова. Какой такой Кирсанов? В школе не проходили… Видать, не прост этот Кирсанов. «Взгляд без глаз, окна без стекла…» В этих строчках мне чудились отголоски прозы Уэллса и Саймака.

Михаил Зуев — Записки Меломана
Эпизод 20

«Жил-был я». Семен Кирсанов.
Семен Исаакович Кортчик. Жизнь после жизни

С пацанами-одноклассниками иногда собирались у кого-нибудь на «флэте», слушали диски. Спорили.

— Между прочим, у Кирсанова это стихотворение называется совсем не так, не «Жил-был я», — сказал наш начитанный очкарик Женька Дорошенко, долговязый сын хормейстерши из заводского клуба.

— А как же?

— «Строки в скобках»!

— Ну дела! Почему?

— У него там половина текста — в скобках. «Жил-был я…» И в скобках: «Стоит ли об этом?» Дальше: «Шторм бил в мол». И опять в скобках: «Молод был и мил».

— Зачем такие выкрутасы?

— Подсознание… — загадочно ответил Женька. — Мы ведь говорим одно, а думаем другое… И кстати: Градский немного изменил текст. Нет там никаких «нежилых стен»!

— А что же там?

— А вот что: «Знал соль слез (Пустоту постели…)»

— Откуда знаешь, что там так написано?

— У мамашки четырехтомник Кирсанова. Весь вечер я искал это стихотворение, а оно — под другим названием.

— Ух ты! Неужели это Градский изменил?

— Ну, или какой-нибудь редактор на фирме «Мелодия». Кирсанов ведь «про это дело» намекает… Такой текст не пропустили бы на диск: цензура.

— Зря не пропустили. Смотрите: «стены — опустелый» — не рифма, а «постели — опустелый» — рифма.

Вот так в наши сердца однажды постучалась поэзия. Не Пушкин с Лермонтовым — Кирсанов».

Из статьи Алексея Петрова «Градский рядом»

Та же самая история произошла и со мной. Весной 1976 года, когда мне в руки попала эта пластинка.

Только ни с какими товарищами я стихов не обсуждал — просто слушал раз за разом, пока вусмерть не запилил дорожку с «Жил-был я». Тогда это звучало так.

СТРОКИ В СКОБКАХ

Жил-был — я.
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил…)
В порт плыл флот.
(С выигрышным билетом
жил-был я.)
Помнится, что жил.

Зной, дождь, гром.
(Мокрые бульвары…)
Ночь. Свет глаз.
(Локон у плеча…)
Шли всю ночь.
(Листья обрывали…)
«Мы», «ты», «я»
нежно лепеча.

Знал соль слез
(Пустоту постели…)
Ночь без сна
(Сердце без тепла) —
гас, как газ,
город опустелый.
(Взгляд без глаз,
окна без стекла).

Где ж тот снег?
(Как скользили лыжи!)
Где ж тот пляж?
(С золотым песком!)
Где тот лес?
(С шепотом — «поближе».)
Где тот дождь?
(«Вместе, босиком!»)

Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо…)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я…)
Вспомнилось, что жил.

Семен Кортчик, сын одесского портного. Семен Кирсанов, литературный секретарь Владимира Маяковского. Эксцентрик слова и жонглер смысла. Советский стихотворец, член творческих союзов. Лауреат Сталинской премии. Классик. Мэтр. Просто бессмертный Поэт.

ЛИРИКА

Человек
стоял и плакал,
комкая конверт.
В сто
ступенек
эскалатор
вез его наверх.
К подымавшимся
колоннам,
к залу,
где светло,
люди разные
наклонно
плыли
из метро.
Видел я:
земля уходит
из-под его ног.
Рядом плыл
на белом своде
мраморный
венок.
Он уже не в силах видеть
движущийся
зал.
Со слезами,
чтоб не выдать,
борются глаза.
Подойти?
Спросить:
«Что с вами?»
Просто ни к чему.
Неподвижными
словами
не помочь ему.
Может,
именно
ему-то
лирика нужна.
Скорой помощью,
в минуту,
подоспеть должна.
Пусть она
беду чужую,
тяжесть всех забот,
муку
самую большую
на себя возьмет.
И поправит,
и поставит
ногу на порог,
и подняться
в жизнь
заставит
лестничками
строк.

Его биографию легко найти в сети. Если постараться, можно прочесть и другое жизнеописание — искреннее, искрящееся, неожиданное, бескомпромиссное. Поэт, которого не проходили в школе — ни тогда, ни теперь, тридцать с лишним лет спустя.

Семен Кирсанов и Николай Асеев в мастерской А.М. Родченко на Мясницкой.
Фото А.М. Родченко. 1931 год.

Нильс Бор с супругой среди группы писателей.
Слева направо: Борис Агапов, Георгий Тушкан, Евгений Рябчиков,
Леонид Соболев, Семен Кирсанов, Александр Казанцев

Его песню, ставшую неформальным гимном Одессы, слушала и пела вся большая страна. Только мало кто знал, что смысл в звук хриплого утесовского баритона вложил Кирсанов. Думали — слова народные.

После этого были еще несколько песен, но до наших времен они как-то не дошли. По-настоящему же «открыла» лирику Кирсанова для поп- и рок-творчества первая жена Давида Тухманова, всесторонне одаренная женщина (поэт, переводчик и вокалистка) Татьяна Сашко. Это с ее подачи в альбоме «Как прекрасен этот мир» появились две песни на стихи Семена Кирсанова — «Танцевальный час на Солнце» и «Жил-был я».

ТАНЦЕВАЛЬНЫЙ ЧАС НА СОЛНЦЕ

Освещен розоватым жаром
Танцевального зала круг.
Места много летящим парам
Для кружащихся ног и рук.
Балерины в цветном убранстве
Развевают вуаль и газ.
Это танец протуберанцев,
Это танец протуберанцев,
Се ля данс протуберанс.

Пляшут никель, железо, кальций,
С ускорением в тыщу раз.
Шнель ля танцинг протуберанцинг!
Все планеты глядят на вас.

Белым пленникам некуда деться
Пляшет Солнце на их костях.
Это огненный пляс индейцев
Реет спектр вокруг костра.
Это с факелом, это с лентой,
И с гитарою для консор,
И спиральный, и турбулентный
В хромосфере встает танцор.
Из под гранул, оркестр как бацнет!
Взрыв за взрывом, за свистом свист.
Зе риз денс оф протубеленсез
Длинноногих танцоров твист

Престо танца ес протуберанса

Это пляшут под звездный хор
Арлекины и оборванцы,
С трио газовых Терпсихор.
Из затмения диск с короной
Шлемофонно в антракте дня
Шелестит в пустоту с наклона…

Мы с тобой два клочка огня…
Мы с тобой два клочка огня…
Мы с тобой два клочка огня…

Обе песни хороши, и каждая по-своему. «Жил-был я» сегодня уже звучала, а «Танцевальный час…» предлагаю послушать сейчас. Исполнение, конечно, своеобразное, но факт, что даже поющие трусы ноне обращаются к настоящей поэзии, не может не радовать :)

Кстати, ребята из истории, с которой началось наше сегодняшнее повествование, так и не узнали, почему в «Жил-был я» заменили рифму (с «пустоту постели» на «нежилые стены»). Я тоже отметил для себя этот факт еще в 1976-м, и мне тоже было интересно. Отгадка пришла ровно через 30 лет.

Сидел я как-то вечером на кухне, за чашкой кофе. И зачем-то включил радио. А на радиоволне Давид Тухманов рассказывал о своей жизни, причем скромно и без понтов — что и подкупило. Стал слушать. И вдруг…

— В 1972-м Татьяна [Сашко] нашла потрясающие стихи — «Строки в скобках», — вспоминал Давид Федорович, — и они мне так понравились, что я очень быстро написал песню. Песня должна была стать центральной в моем первом концептуальном альбоме «Как прекрасен этот мир». Записывать ее должен был Александр Градский. Но когда дошло дело до записи, цензура «встала на рога». Какая-такая постель? На что вы намекаете? Нельзя! — уперлись, и ни в какую. Сказали: или ты что-то делаешь со стихами, или мы вычеркиваем песню с альбома.

— Я вышел из Дома звукозаписи в полном раздрае, — продолжал Тухманов. — Я не знал, что делать. А потом, минут десять спустя, нашарил в кармане двухкопеечную монету и из уличного автомата набрал номер квартиры Кирсанова. Трубку снял сам Семен Исаакович. Я, заикаясь и путаясь, представился и изложил ему ситуацию.

— Не хотят — как хотят, — отрезал Кирсанов. По интонации чувствовалось, что поэт взбешен произошедшим. Я еще раз попросил его об одолжении — и Кирсанов внезапно смягчился. — Давид, позвоните мне через две недели, — сказал он и положил трубку.

— Спустя две недели, — говорил Тухманов дальше, — я снова набрал номер Кирсанова. Но поэта не было дома. Изо дня в день я названивал Кирсанову, пока он вновь сам не снял трубку.

— «Нежилые стены». «Нежилые стены» вместо «пустоту постели», — буркнул он, и, не успел я его поблагодарить, как в трубке раздались короткие гудки. А меньше чем через год после нашего разговора Семен Кирсанов ушел в мир иной.

Спустя шесть лет после смерти Кирсанова композитор Марк Минков обессмертил его имя, написав песню на стихотворение «Эти летние дожди».

Эти летние дожди,
эти радуги и тучи —
мне от них как будто лучше,
будто что-то впереди.

Будто будут острова,
необычные поездки,
на цветах — росы подвески,
вечно свежая трава.

Будто будет жизнь, как та,
где давно уже я не был,
на душе, как в синем небе
после ливня — чистота…

Но опомнись — рассуди,
как непрочны, как летучи
эти радуги и тучи,
эти летние дожди.

Первое исполнение (Николай Караченцов) прошло незамеченным, а вот вторым исполнителем стала Алла Пугачева.

Так поэтическое наследие Семена Кирсанова, посредством стихотворения, написанного им одним из последних, стало достоянием огромной страны.

И пошло-поехало.

Это опять Тухманов, на этот раз с группой «Москва», одноразовым студийным проектом, в котором работали Николай Носков и Александр Миньков (Маршал) — следующей остановкой Николая и Александра стала калифорнийская группа «Gorky Park».

ДОЖДЬ

Зашумел сад, и грибной дождь застучал в лист,
вскоре стал мир, как Эдем, свеж и опять чист.

И глядит луч из седых туч в зеркала луж —
как растет ель, как жужжит шмель, как блестит уж.

О, грибной дождь, протяни вниз хрусталя нить,
все кусты ждут — дай ветвям жить, дай цветам пить.

Приложи к ним, световой луч, миллион линз,
загляни в грунт, в корешки трав, разгляди жизнь.

Загляни, луч, и в мою глубь, объясни — как
смыть с души пыль, напоить сушь, прояснить мрак?

Но прошел дождь, и ушел в лес громыхать гром,
и, в слезах весь, из окна вдаль смотрит мой дом.

А электропоп-группа «Диалог», работавшая тогда под крышей Кемеровской филармонии (основатель — Ким Брейтбург; через нее прошло много музыкантов, в том числе — в последнем составе перед развалом — братья Меладзе), с претензией на арт-роковое звучание, записала два полномасштабных произведения — сюиту «Под одним небом» (1980) и концерт-поэму «Однажды завтра» (1986).

Вот как начинается «Однажды завтра».

Однажды завтра со мной случилось удивительное явление. У букиниста попалась мне книжка — один переплет, без заглавия, без автора. Из нее были вырваны все страницы, и осталось только одно оглавление. Вот оно:

Нечто вроде меня_____________9
Никто сказать не может______11
Я жив_______________________13
Нет так нет_________________15
Бесконечно__________________16
Только не смейся____________17
Богатейшая в мире___________18
Давно не дитя_______________20
Делать нечего_______________22
Будущему «я»________________23
Чтобы яблоки были___________25
В одном из снов_____________26
Нашелся!____________________28
При всех____________________30
Прощайте____________________31
Однажды завтра______________32

Вот и все: одно оглавление и после названий — цифры страниц. А страниц — ни листка.

Сколько я ни искал, как ни рылся в читальных каталогах, как ни шарил в экслибрисах — нет такой на всем земном шаре! Кто-то выбросил, умерла никому не известная книга. Вникни: книга ж была! Загляни-ка поглубже в туманную память, вытащи, выложи — было же имя на титульном, первом листе. Был же он, этот «вроде меня», среди ночи, вставал и во тьме одиночества зажигал над страницей свечу. Что же я шепчу, в неизвестности плавая? Разве я слышал такие заглавия:

Нечто вроде меня?
Нет так нет?
Бесконечно?
Чтобы яблоки были?
В одном из снов?
Нашелся?
Однажды завтра?

Ничего моя память не помнит — о ком это? Весь день я ходил по комнатам, разговаривал сам с собой, читал их, как шифр, — шиворот-навыворот, стирал, ретушировал, опускал в серебряный бром. Нет их, не появляются, не проявляются даже бромистым серебром. Исчезли бесследные… А может быть, это первые строки?

А может, последние? А может, слова между строк? И надо взять листок и проставить слова в многоточиях? Ну конечно! Загадка проста ведь. Надо просто представить его самого, комнату, стол, одинокость, тоску. Заложить в кибернетику воображения, оживить и пустить в обращение… Так пятнадцать дней я вкладывал в себя по пустому листку с последней строкою.

И получилось такое.

[Продолжение тут]

Вот его последний приют на Новодевичьем, где за тридцать шесть лет до него осталась его первая жена — Клава.

УШЕДШЕЕ

Вот Новодевичье кладбище,
прохлада сырой травы.
Не видно ни девочки плачущей,
ни траурной вдовы.

Опавшее золото луковиц,
венчающих мир мирской.
Твоей поэмы
рукопись —
за мраморной доской.

Урны кое-как слеплены,
и много цветов сухих.
Тут прошлое наше пепельное,
ушедшее в стихи.

Ушедшее,
чтоб нигде уже
не стать никогда, никак
смеющейся жизнью девушки
с охапкой цветов в руках.

Но его там нет — мне это доподлинно известно.

Он навсегда здесь. А еще с каждым из нас, кто ОДНАЖДЫ ЗАВТРА — неважно, впервые ли, или раз в тысячный — перевернет страницу его книги.

Ультрасинее утро.
Мир продолжает вести свой дневник.
А мы —
как страницы, что вырваны
из зеленых и солнечных книг
и остались одни
оглавления
в домоуправлениях
вместо них.

Но там, где мы числимся «выбывшими»,
вписаны
вы — бывшие мы.
Вы (как некогда мы)
про себя говорящие
«Мы».

Ты усмешкою сердце мне
не щеми.

Там имеются также и я
(как некогда я)
говорящие: «Я» —
про себя.

Оглянись,
там
один из будущих я,
роясь по букинистам,
обнаружил пустой переплет,
затесавшийся между томами
Дюма или Сартра,
без страниц, без заглавья, без автора…

Прыгает с восьмого этажа,
бежит по проспекту, размахивая бумагою,
кричит: «Товарищи, это ж я!
Я нашелся
однажды завтра!»

И — да, ему (а еще больше — нам!) очень повезло, что нет его стихов в школьной программе.

Услышимся :)

Потом вы уходите: женщина.
Иррационализм определяет свой «Ир»
Желтым светом в предпоследнем троллейбусе,
Когда цвет глаз непонятен, как мир…

Пока вы уходите — женщина —
По улице пробегают невнятные псы.
Прохожие уже избегают вашей телесности
И почему-то поглядывают вам на часы…

Еще вы уходите, женщина.
Вот боты, и складки колгот у колен.
Пара ресниц неожиданно падает под ноги —
Стоит вздрагивать в подъезде от запаха стен…

И вот вы уходите, женщина.
Розовый с палочкой старичок, седой,
Кушает пирожное на холодной лоджии.
Вы говорите ему «Здравствуй, папа» и «Боже мой»…
Вы все же уходите, женщина.

Бывает очень скользко идти умирать зимой…

(из поэмы «Эпос»)

Читать все и полностью

Не удивлюсь, если спустя несколько десятилетий именно его будут изучать в школах.